Если же ехать далеко на север, рано или поздно начинались заброшенные города и деревни, отданные в дар природе, которая постепенно поглощала их. Закрытые коммуны предпочитали селиться вдали от трасс — попасть туда можно было лишь по воде или по воздуху.
Спустя три часа езды по скоростной трассе и примерно 500 километров пути асфальт сменился гравийкой. Ещё через два часа и 200 километров дорога вовсе закончилась — на месте оказалась заброшенная ферма. Михаил немного покружил среди руин и нашёл лесную дорогу, но проехать по ней не смог: автомобиль отказался двигаться дальше, сославшись на плохое покрытие и опасность путешествия.
Он взял из багажника рюкзак с палаткой и припасами на сутки, оставил машину как есть и пошёл по лесной дороге пешком. Вряд ли в этих местах мог быть кто-то ещё.
К своему разочарованию, ближе к вечеру, когда пришло время устраиваться на ночлег, он так ничего и не нашёл. Путь оказался изнурительным. К концу дня дорога упёрлась в молодую берёзовую рощу — и на этом закончилась. Видимо, когда-то здесь находился крупный лесозаготовительный участок. Больше — ничего. Хотя чего он вообще ожидал?
По пути Михаил заметил незнакомые ему ягоды — и через Окулус, через распознавание растений по фото тут же проверил, что это и можно ли их есть. Как выяснилось, лес был полон брусники и малины, которыми он наелся вдоволь. Были и грибы, но, изучив вопрос и обсудив это с Софией, решил не рисковать. Всё это показалось ему странным: почему он не делал этого раньше? Ведь ягоды растут прямо под ногами — можно просто поехать в лес и есть их, а то и заготавливать на год вперёд. Зачем тогда есть полусинтетические пасты или покупать свежие сборы в супермаркете за свои скромные сто Гейтсов?
Михаил поймал себя на мысли, что начинает понимать отшельников из коммун — тех, кто не хотел жить, как жил он. Вокруг пели птицы, встречались белки и ящерицы, а тело зудело от укусов комаров — руки с непривычки покрылись волдырями. Сначала он испугался, но, проконсультировавшись с системой нейролинка, понял: ничего опасного. К вечеру насекомых стало ещё больше, мошка не давала открыть глаз. Михаил подумал, что это весомая причина не ходить в лес, но возвращаться было поздно — надо было устраивать ночлег.
Сначала он разжёг костёр, чтобы отогнать мошкару. Насекомых стало чуть меньше, но они продолжали досаждать. Он вызвал Софию — та порекомендовала сделать дёготь и обмазаться им, или использовать специальные средства от комаров и мошки. Также она предупредила о клещах и змеях. На вопрос, что делать прямо сейчас, София посоветовала бросить в огонь больше травы или найти более сырые дрова — чтобы дыма было больше. Михаил отметил, что дым действительно отпугивает насекомых, и сел так, чтобы он шёл на него, а не в сторону. Дышать дымом было неприятно, но комары и мошка раздражали куда сильнее.
Еда, которую он взял с собой, казалась вкуснее обычного — может, просто проголодался? Заготовив дров на ночь и притащив пару поваленных деревьев, он разжёг второй костёр — в надежде окончательно победить насекомых. Спать он не планировал — да и как уснёшь? Михаилу всё время казалось, что стоит ему задремать, как комары облепят его и просто высосут всю кровь. Он лёг на каремат для йоги, накрылся пледом, оставив снаружи только лицо, обращённое к огню. Это немного помогло забыть о зудящих укусах.
Он пытался думать о чём-то другом, но всё сводилось к одному: не чесать руки. Некоторые места он уже расчесал до крови. Он понял: чем больше чешешь — тем больше чешется, и остановился. Почему-то София об этом не предупреждала.
Отключив нейролинк и проверив заряд, он начал медленно дышать, пытаясь успокоить ум. И сам не заметил, как уснул — под потрескивание костра и монотонное жужжание комаров.
Михаилу снился сон.
Огромный тёмный зал. Стены и потолок терялись в бесконечности. По полу тек поток энергии. Вглядываясь, Михаил различал в нём отдельные частицы — они плавали в хаотичном движении, следуя направлению потока.
С момента своего первого странного сна, из которого он не мог проснуться, Михаил всегда осознавал, что спит. Он понимал: это сон — и мог влиять на его сюжет. Но он никогда не практиковал осознанные сновидения всерьёз, предпочитая наблюдать происходящее, осознавать, но не вмешиваться. Лишь иногда — легкие корректировки, не более.
Но в этот раз увиденное вызвало у него отторжение. Он решил вмешаться.
Он понял: поток — это течение жизни, а частицы в нём — живые создания. Его возмущал детерминизм этой картины. Где же воля? Где выбор? Где душа? Всё казалось подчинённым потоку. Каждое движение — лишь голограмма, проекция волны сознания, взаимодействующей с голограммой среды. Хаос был иллюзорным — побочным эффектом колебаний, резонансов, всплесков.
Он чувствовал протест. Сосредоточив волю на потоке, он попытался разделить его на русла, задавая новые направления. В этот момент в зал вошёл некто.