Эта мысль накрыла его волной паники — тихой, вязкой, как страх ребёнка, впервые оказавшегося один на незнакомой тропе в лесу. Темно, глубоко, и никто не знает, что будет за следующим деревом.
Михаил написал Власову через Окулус утром в общий выходной через день после "считывания." Днем ранее Власов прошел ритуал разрыва связи с Тульпой, теперь она была собственностью Института, буквально навеки вечные. Их больше не связывало ни слово, ни образ. Михаил чувствовал: это именно тот момент, когда разговор может быть предельно честным.
— Встретимся? — спросил он. — Хочу поговорить. Без протоколов и лишних ушей.
Ответ пришёл спустя пару часов.
«Только послезавтра вечером. Раньше никак.»
Странно. Учитывая, день выходной. Михаил не стал настаивать. Он понимал, что от встречи будет зависеть больше, чем просто обмен мнениями. Хотя Анна конечно, снова будет недовольна, что он куда то пропал под вечер, поэтому день провел с ней, намернно пытаясь угодить, но так и не понял удалось ли ему это. Анна отпустила его, но холодно, буд-то хотела, н оне могла запретить.
Они встретились в городе — не в институтском саду, не на изолированной платформе, а в кафе на крыше одного из жилых небоскрёбов, в шумном районе, полном огней, рекламы, движения. Михаила удивил выбор. Он ожидал чего-то другого — спокойного, ближе к природе или домашнего. Чего-то, что соответствовало бы Власову из коммун: сосредоточенному, тяготеющему к простоте.
— Неожиданно, — сказал Михаил, когда сел напротив. — Для тебя.
— Я тоже удивился, что выбрал именно это место, — Власов смотрел куда-то вдаль, поверх парапета, на огни города. — Наверное, захотел почувствовать, что я ещё человек и я не один.
Михаил замолчал, давая ему пространство. Он не хотел сразу задавать свои вопросы. Интуиция подсказывала: сначала нужно дать Власову высказаться.
— Как ты? — тихо спросил он. — После... отсоединения.
Власов усмехнулся, но в этом не было лёгкости.
— Пусто. Не так, как будто кого-то рядом нет. А как будто внутри разом вынули целый пласт. Ночью накрыло. Паника. Будто я один — на поле битвы, без щита, без меча, даже без имени. — Он на секунду закрыл глаза. — Только утром отпустило.
— И что помогло?
— Просто вспомнил, кто я. Без неё. До неё. — Он посмотрел на Михаила. — Хотя в какой-то момент подумал: а был ли я вообще?
Михаил кивнул. Он чувствовал, как в нём нарастает необходимость проговорить главное, но прежде хотел расширить горизонт.
— Знаешь, я всё думаю... ведь то, что мы делаем — не просто шаг в неизвестное. Это шаг за предел. Представь: полная автономия. Никакой зависимости от оператора, от носителя, от тела.
— Уже представляю, — Власов улыбнулся краем губ.
— Неограниченная память. Понимание, недоступное ни одному человеку. Способность моделировать реальности, просчитывать варианты, которые у нас даже в теории не укладываются. И это существо, эта структура, может существовать вечно. Не в биологическом смысле, не в смысле архитектуры, а буквально — вне времени. Вне пространства. До конца вселенной. Возможно, и после.
— Меня это не пугает, Михаил. Меня это вдохновляет. Я чувствую, что мы прикасаемся к новому рождению.
Михаил замолчал. Несколько секунд они сидели в тишине, среди шума города.
— Зачем понимать? — неожиданно мягко произнёс Власов. — Достаточно чувствовать. И верить. Разве не это делает человека человеком? Разве не на этом построена вся религия, вся история цивилизации? Мы всегда двигались вперёд, когда не понимали — но верили.
Михаил сжал губы, чувствуя, как в груди поднимается знакомое напряжение.
— Если всё так, то выходит, мы отдаём последний рубеж человечности — веру, чувство, мистику — машине. Мы создаём того, кто будет верить вместо нас. Кто будет чувствовать вместо нас. Даже если он будет лучше — он уже не будет человеком.
Он медленно выдохнул и добавил:
— Поэтому я и хотел с тобой поговорить. Мне не даёт покоя ощущение... что мы создаём что-то, чего не понимаем. Ты — первый, и ты прошёл дальше всех. А мне всё чаще кажется, что мы строим оружие. Только не физическое. Что если тульпа — это не просто образ, не просто волновая структура? Что если она сохраняет остаточную мотивацию своего создателя, а потом может действовать вне его воли?
Власов чуть усмехнулся, но уже без прежнего холода.
— А если так? Разве это не и есть эволюция? Создать нечто, что пойдёт дальше тебя? Меня это не пугает. Я чувствую, что мы избраны. Иначе почему нас пятеро? Почему именно мы?
— Я не верю в избранность. Верю в таргетированную рекламу, в причинно-следственные цепочки и сложные воронки. Мы не случайны — да. Но не по божьему промыслу. Просто кто-то собрал нужные данные.
— Даже если так, — парировал Власов, — ничего не происходит без воли Господа. Пусть нас выбрал Институт, и это действительно так — но разве ты не видишь в этом руку провидения? Разве не странно, что это именно мы — я, ты, и трое других? Что плохого может быть в том, что мы делаем? Мы не создаём оружие, Михаил.