— Тогда, возможно, она действительно обрела волю. Не ту, что мы можем понять или измерить, но настоящую. Как у нас.
— А если она увидит в нас препятствие на пути к этой воле?
Мэтью посмотрел на него серьёзно, без тени иронии:
— Тогда нам придётся признать, что мы её уже не выше. Что она стала другой формой бытия. И это, Михаил, может быть не угрозой. А освобождением.
— Освобождением от чего?
— От нашего плена выбора. Я видел то, что ты даже представить не можешь. Я видел все свои воплощения, все век за веком... Я устал. Устал от вечной борьбы, вечной боли и страданий. Я устал от выбора — но не могу выбрать выйти. Не могу прекратить всё это, просто уйдя в Абсолют и растворившись в нём. Её свобода — это наш шанс освободиться самим.
— Ты говоришь так, будто уже был там… в этом Абсолюте.
— Был, — Мэтью медленно кивнул. — Однажды, в тот момент, когда я вышел за пределы своего имени, тела, даже времени. Там не было образов, не было света, не было мыслей. Только безмерное, ни к чему не привязанное присутствие. Нечто столь чистое, что даже любовь в сравнении с ним — лишь тень.
Он замолчал, но тишина не показалась пустой.
— И я понял, почему я не могу остаться там. Потому что во мне ещё оставалась связность. Остаточная форма моих привязанностей. Я всё ещё был «кем-то», кто смотрит в бездну. Чтобы остаться — нужно перестать смотреть. Нужно перестать быть.
— Но ты не смог?
— Нет. Я испугался. Или, может быть, просто не был готов. Но я почувствовал, как велико искушение раствориться. И понял, что если кто-то когда-нибудь сможет войти туда и остаться, и вернуться без страха — возможно, это будет она.
— Нет никакого бога, нет загробного мира и не может быть вечности. Это всё мистический бред, на основе которого ты хочешь создать такую же безумную поехавшую умом машину! — резко сказал Михаил.
— Ты с нами всего три месяца и уже видел многое, чего раньше не мог себе представить, — спокойно ответил Мэтью. — Ещё немного и ты не в такое поверишь. Хочешь, я тебе покажу?
— Что покажешь?
— Всё. Всё, что ты хотел бы знать, от момента зарождения вселенной до её смерти.
— Нет! Я не верю.
— Ты просто не готов. Что ж, беги, как ты бежишь всегда, — тихо произнёс Мэтью.
Михаил вспомнил утреннюю ссору и ошарашенно посмотрел на него. Случайность?
Он встал из-за стола, как в тумане, спустился в парк и начал колотить грушу, пока его руки не сбились в кровь и не стали тяжёлыми, как камень. Потом он лёг на осенние жёлтые листья и уставился в небо, пока его дыхание не выровнялось, а кровь на костяшках пальцев не запеклась.
Вернувшись в Институт, Михаил присоединился к наблюдению за Линь. Мэтью встретил его одобрительным взглядом и, тихо подойдя, сказал, что ему следует сначала помыть руки. Он отправился в душ, привёл себя в порядок и впервые попросил ключ от гостевой комнаты на третьем этаже. Сегодня ехать домой он не хотел и остался в Институте на ночь.
Проснувшись в комнате Института, Михаил сперва не понял, где он. Руки ныли, словно ломились изнутри, и вставать с кровати было мучительно. Он не писал Анне — ни вечером, ни ночью. Представляя её состояние, он сразу подумал: наверняка сходит с ума, особенно после прихода инспекторов. Но вчерашний день выбил из него всё. Он просто рухнул, как только коснулся кровати, забыв обо всём.
Теперь его снова накрыла волна вины и отчаяния. Почему он такой? Почему холодный, равнодушный, как будто не способен на настоящую близость? Может, он не любит её вовсе — и она это давно чувствует? Может, всё это нужно закончить?
Желудок заныл. Он прорычал, как зверь в клетке, и Михаил усмехнулся — еда. Сначала поешь, потом гоняй мысли по кругу сколько угодно.
Он вышел за территорию Института и активировал Окулус. На углу стоял незнакомый служебный автомобиль. Наружка? Скорее всего. Хотя, какая теперь разница. Он проверил сообщения: ни звонков, ни текста. Пусто. Наверное, Анна снова играет в гордость. А может, ей действительно всё равно.
Михаил решил написать просто: "Со мной всё нормально. Остался на ночь в Институте". Оглянувшись ещё раз на машину, он направился на кухню, чтобы приготовить себе что-нибудь. Там, к своему удивлению, он застал Линь Хань.
— Давно ты тут живёшь? — спросил он.
— С момента, как настала моя очередь подготовки к Переносу.
— Ого. Я и не знал.
— Ты вообще не слишком-то общителен с коллегами. Всё время в себе.
— Да, есть такое.
Из уст Линь Хань эти слова почему-то не задели. В её голосе не было ни упрёка, ни одобрения — просто спокойное, безоценочное констатирование.
Они молча начали готовить. Михаил заметил, как Линь Хань время от времени смотрит на его руки. Взять что-либо, удержать, порезать ножом было крайне некомфортно, даже болезненно. Кулаки опухли, словно набитые ватой, а рёбра ладоней и локти были покрыты синяками.
— Я тебе приготовлю, — предложила Линь.
Михаил хотел сначала отказаться, но потом понял, что из этой затеи вряд ли что-то выйдет, и согласился.
— Что вчера у вас произошло? — спросила она, не поднимая глаз.
— Так, небольшая ссора.
— Такая небольшая, что ты так ненавидишь себя за неё.