Тума полностью

Степан радовался бегу, как забытой забаве.

Косился на алую верхушку минарета.

…подле глиняного дома татарская бабка чистила яблоки; у её ног лежала гора кожуры.

Знакомый уже Степану кафеджи открывал кофейню.

Из греческой пекарни замечательно пахну́ло хлебом.

Навстречу, оттеснив татарскую стражу и едва не стоптав невольников, проехали трое конных янычар во всеоружии.

…рынок был обнесён каменной стеной в полтора человека ростом.

Возле ворот был деревянный загон без крыши – их ввели туда.

Посреди будто для скота выстроенного, вытоптанного босыми ногами загона стоял огромный заржавленный чан, полный воды.

Абидка развязал верёвки. Кинули в руки Степану, армянину, черкесу мочала.

– Ювулнуз, куллар! (Мойтесь, рабы! – тат.) – повелел, и бросил последнее мочало прямо в лицо тому цыгану, которого ударил Дамат.

Степан стоял нагой, на слабых ещё ногах, похудевший, и всё равно – ладно сбитый, жилистый, покрытый многими шрамами: ножевыми, сабельными, картечными.

Пришёл цирюльник – жестокобородый, с густыми кудрями, заросший волосом по самые глаза, и даже ушные раковины его курчавились.

Торопливо, кое-как, остриг всем головы и бороды.

Вынул из-за кушака, которым был повязан как сечевик, два гребня. Кинул на землю, чтоб не давать рабам в руки.

Снятое невольниками тряпьё Абидка сгрёб граблями во вчерашнее кострище.

Отвязал притороченный к седлу его коня тюк. Вывалил оттуда латаные-перелатаные штаны и рубахи. Зато, заметил Степан, стираные, невшивые.

Цыгане развеселились. Толкались, выбирая себе порты. Походя отняли у одного из армян рубаху.

Подступились и к Степану:

– Минем кулмагем! Бир, эт! (То моя рубаха! Отдай! Я её выбрал, пёс! – цыг.) – кричал самый шумный.

Степан смотрел, как дитя: улыбаясь, не двигаясь.

На цыган прикрикнул Дамат. Скалясь, те отошли.

Переодевшись, цыгане начали плескаться у чана водой.

Черкес так и оставался хмур. Взял последнее, что лежало на земле. Рубаха оказалась ему мала. Чтоб натянуть, он разодрал её почти до пупа. Рукава тоже пришлось надорвать.

…их перегнали в соседнее, тоже без крыши, помещенье со столом в углу.

На столе стоял чан с ещё тёплой и густой рыбной похлёбкой. Подле лежали три деревянных ложки.

Шумный цыган успел первым – схватил все три, раздал, скалясь, своим. Прижавшись плечами, чтоб никого не подпустить, они сразу, торопясь, начали жрать.

Подошёл Дамат, без труда, будто имея дело с малосильными чадами, забрал у двоих из цыган ложки. Одну протянул черкесу, другую – Степану.

Не меняясь в лице, Дамат легко растолкал сгрудившихся у чана цыган, тыкая их двумя лоснящимися, со старого ужа толщиной, пальцами.

Степан, наконец, вспомнил, что голоден. Встав над самим чаном, торопливо вылавливал куски сома покрупней.

…снова накинули верёвку на шеи, но уже не столь туго и коротко; рук и вовсе не вязали; повели.

У ворот, расположившись на сёдлах, янычары пили кофий.

Рынок собирался. Пахло сыростью ночного песка, вчерашним навозом, мочой.

Возле столбов, через два на третий, сидели пригнанные на продажу первыми, с виду – обвыклые к своей доле невольники. Оглядывали прибывших, будто ища знакомцев.

С другого ряда, завидев, пронзительно свистнули. Цыгане завертели головами. Степан не оглянулся.

Абидка привязал конец верёвки к столбу у деревянного нужника.

Цыгане тут же уселись на землю, набрали с земли мелких камней – и начали играть, ругаясь или радуясь так, будто и не ими торговали.

…проходили мальчишки-торговцы с лотками татарских пирогов, яблок, сушёной форели, и водоносы с бурдюками.

…повели первых невольниц.

Цыгане прекратили игру и смотрели во все глаза. Вид имели такой, будто сами скоро пойдут выбирать рабынь.

Степан сидел на песке, вытянув ноги.

Молился своим угодникам. Благодарил их за утреннюю похлёбку. Гладил колени.

Понемногу становилось теплей, люднее.

Не поднимая глаз, видел зелёные, жёлтые, червчатые сапоги, чувяки, сандали, лапти. Босые ноги очередных невольников и рабынь.

Те из рабов, которыми торговали не первый уже день, перекрикивались через ряды.

– Йона! Матей а фост вындут? Унде? Дус ла Кафа? (Йона! Матея продали? Куда? Увезли в Кафу? – молдавский.)

– Попрощь свэго пана и мне забрачь, Ерэми! (Попроси своего хозяина и меня забрать, Иеремия! – пол.)

Посреди многочисленных татарских беретов и тюрбанов мелькали чёрные шапки жидов и христиан.

Через дорожку от Степана сидел голый по пояс, бритый наголо, с белым волосом на впалой груди старик. Всё тянул невнятную хохляцкую песню, то бормоча слова, то вдруг выкрикивая:

– Наши шабли!.. заржавилы… мушкеты!.. без куркив…

Если возле его хозяина останавливались люди, старик вздымал руки, моля:

– А возьми хоть и за так! А возьми хоть и за так! Служить буду! Ще й зубы е! А то не кормит, блядина магометянская! Морит казака!

Во рту его виднелись редкие остатки поломанных зубов. Широко раскрывая пасть, старик тыкал туда скрюченным пальцем.

Иные смеялись, многие тут же уходили.

Хозяином старого хохла был низкорослый, с короткими руками ногаец.