– Кул аман-аман джаныны вереджек! (Раб доходит! – тат.) – Степан показал на калмыка. – Кулагына орюмчек кирмиш. Чыкармасан – делиреджек. Киме керек бозулмуш мал? Чагыр дангалакны. Орюмчекни чыкармак керек. (Ему паук заполз в ухо. Обезумеет, если не вытащить. Будет порченый раб. Позови греченина-лекаря. Надо вынуть паука. – тат.)
Буйволиные ноздри Дамата шевельнулись.
– Орюмчек? (Паук? – тат.) – повторил он, оставив свой большой рот раскрытым.
– Орюмчек, эфендим. Гедженин бир маалесинде кулагына орюмчек кирмиш. Орюмчек чапаланганда – баш ичинде таш ягмасы хопа. (Паук, эфенди. Ночью калмыку залез в ухо паук. Когда паук шевелится – в голове камнепад. – тат.)
Дамат чуть скривил толстую верхнюю губу – то означало улыбку.
– Веририм сана дирхем. Экимни чагыр, Аллах сана разы олсун! (Дам тебе дирхем. Позови лекаря, да благословит тебя всемилостивый Аллах! – тат.) – повторил Степан. – Мана кене да кельселер, сенин мергаметлигини пашая бильдиририм. (И я расскажу о твой доброте паше, когда снова придут за мной. – тат.)
– Сана артык кельмезлер (За тобой не придут. – тат.), – сказал Дамат.
…греченин дал жиду гашиша.
Тот, разгладившись и порозовев лицом, решил отблагодарить всех своими уменьями.
В горле, в ноздрях, в щеках жида будто обитали птицы. Он умел журавлём, жаворонком, голубем, синицей, беркутом, уткой.
Жид не только пел, клокотал, курлыкал, свиристел, гукал – самый вид его преображался: брови взмывали вверх, нос вытягивался, подбородок заострялся. Глаза то соловели, то суровели, то умильно лоснились. Иногда он чуть помогал себе пальцами, давя на горло, сжимая виски, взбивая хохолок – и вдруг начинал разительно походить на ту птицу, которой кричал.
Греченин, возившийся с калмыком, не смеялся, но глаза его будто посветлели.
Принимая от лекаря заточенные спицы, на конце которых шевелился огромный паук, молдаванин, прыская от смеха, всё косился на жида.
Калмык, прижав ладонь к освобождённому от гостя уху, набрал воздуха и вдруг зареготал гусём: громко, хоть и не так похоже, как жид.
Поднявшись, грек подошёл к Степану.
– Синхора мэ, калэ му ятрэ, ма дэн эхо мэ ти на су стросо я на кимитис! (Прости, добрый лекарь, мне нечего постелить тебе! – греч.) – сказал тот, встречая гостя.
Молдаванин, кинувшись в коридор, вернулся с табуреткой.
Поставил возле Степана.
Греченин осмотрел его голову. Потрогал грудь, помял ноги.
Жид не переставал громко клекотать.
Степан ткнул его в бок:
– Свисти соловушкой, – попросил, и, сложив молитвенно ладони, обратился к лекарю. – Акусэ мэ, калэ му ятрэ. Ан стилис тон Эврео на зитьянэпси, та мазэпси поллус парадэс. Та фэри фагито, руха ке эргалия я тус аллус склавус… (Послушай меня, добрый лекарь. Ежели жида выпустить побираться, он соберёт много монет. Принесёт еду, одежду, посуду другим рабам… – греч.)
Лекарь и бровью не шевельнул, зато жид смолк и, моргая, прислушался.
– Паракалэсэ то афэнтико, калэ му ятрэ! (Попроси эмина, добрый лекарь! – греч.) – продолжал Степан вкрадчиво, поглядывая при том и на молдаванина тоже. – Ас мино эго мэ та десма ке ас лисун тон Эврео. О Эвреос та архиси та трагудай ста пазария ту Азов. Та инэ хрисимос. Алла прота прэпи на ятрэпси то хери ту, аллиос та пэтани. Ти тус хриязэтэ то афэнтико тус пэтамэнус склавус? Отан пэтэнун и сквави сэ малони, калэ му ятрэ, ке ас ми фтэс эси. На то пис стон Эврео, ке автос та агораси ола та ятрика пу хриязэсэ я на ятрэпсис автон ке тус аллус склавус, я на зисун мэхри на пулитун. Та та агораси ке та ста доси, калэ му ятрэ. (Пусть я останусь в кандалах, а жида – раскуют. Жид станет петь на азовских базарах. С него будет толк. Только сначала ему надобно залечить руку, не то он подохнет. Зачем эмину дохлые рабы? Когда дохнут рабы, он тебя ругает, добрый лекарь, хотя ты не виноват. Ты скажешь жиду, и он купит все снадобья, что нужны тебе, чтоб вылечить его и других рабов, чтоб они прожили, пока их не продадут. Он купит и отдаст тебе, добрый лекарь. – греч.)
