– Тимошенька! – позвала, поспешно спускаясь по лестнице, будто опаздывая, Матрёна. – Слыхал?..
Будто и не прозвучал только что голос жены, отец сказал:
– Ты казак, Иван. Веди на круг девку. Круг и порешит.
– Акку-у-уля… – пропел Аляной, разглядывая раскрасневшуюся Матрёну в цветастом платке, сбежавшую вниз.
– Матрён, – сказал, не глядя на мачеху, Иван. – Иди к Вяткиным. Скажи: Фроську зову.
Слышавшая всё Фроська стояла в соседнем дворе, ухватившись за пустую коновязь.
Десять дней как Вяткины схоронили отца.
Матрёна в чём была – в кавраке, в ичигах да в башмаках, – поспешила к Трифоновой вдове.
– Крестник, ты б не торопился так, а поразмыслил трошечки… – шёпотом уговаривал Аляной Ивана. – Фроська девка дюже добрая, чрез плетень видать. Да как потом обернётся, сразу не угадаешь… А вот послухай крёстного. Моя жёнка нонешняя – и не баба даже, а журавлиха.
– Клюётся? – спросил Черток, смеясь глазами и подрагивая чёрной бровью.
– Курлычет, – с нарочитой хмуростью ответил ему Аляной и снова обернулся к Ивану. – Тут ты, крестник, не оступишься, а своё выгадаешь…
Плохо его слушавший Иван сорвал с плетня рушник и стал отираться.
Повернулся, наконец, к Аляному, чуть даже, не в своей привычке, растерянный.
– Так она ж твоя жёнка, крестный… – сказал, слабо улыбаясь одной щекою.
– …ты, Вань, как не казак, – наигранно всплеснул руками Аляной, и, будто только приметив в горсти своей орешки, кинул все разом в индюка. – Тут же, Вань, как на кругу скажут. Круг ежли порешит, что журавлихе моей к те в курень ийти, так тому и быть… Матрёне всё веселей.
Аляной с некоторой опаской скосился на Тимофея.
Все вослед за ним – тоже.
Тимофей – улыбался.
Черток, уронив недоструганную солонку, захохотал первым.
У Аляного от смеха вовсе исчезли, обратившись в зажмуренные щёлки, глаза, а лицо пошло розовыми, как у нецелованной девки, пятнами.
Степан закрутил головой, отбиваясь от нахлынувшего веселья, как от пчёл, но тоже, хватая себя за колени, не сдержался и залился младым смехом.
Иван всё выглядывал, куда запропала со своего двора Фроська, – и, не поняв, строго воззрился на родню.
…глядел, глядел – и захохотал вместе со всеми.
…Матрёна со вдовой поплакали, да выпили с горя вина.
Повспоминали Трифона, лучше которого казака было и не сыскать на всём Дону.
…покликали, наконец, Фроську в курень.
Та, стоя прямо, глядя в пол, ответила:
– Из воли родительской не выхожу. На кругу скажусь согласной.
Матрёна с Трифоновой вдовой снова заревели.
…свадеб казаки не играли.
По отцову веленью выгородил себе Иван двор: в половину на отцовской земле, в половину – на Вяткиных.
В день вырыли землянку и приступили жить с молодой женой.
На второй же день, не мешкая, принялись возводить курень.
Пособить Разиным явились Аляной да Яков Дронов – лохматая голова.
…к вершине октября Фроська ходила беременной.
И Матрёна, не доносившая в позатом году плода, опять понесла.
– Аку-уля! – тянул Аляной Тимофею. – Чини хромую ногу, Тимоха, двух казачат качать будешь за раз!
…нежданные, как всегда, посреди стройки в один вечер нагрянули хохлачи. Объявились у плетня: почерневшие, как эфиопские люди, – глядели, будто привиденья, хоть крестись с них. Одни – сиромахи, другие ж – напротив, в богатчестве.
Черток с топором застыл на крыше нового куреня.
– Нонче – всё! – весело объявил Иван, спрыгивая с балясника наземь.
Подраздавшийся вширь Демьян Раздайбеда, в сиреневом польском жупане, в красных сапогах, забасил, как на молебне, здравицу хозяевам. Ещё один, незнакомый, с двумя перекрещёнными мушкетами за спиной, задудел в скоморошью дудку.
Степан, раскрывая ворота, поначалу и не признал наряженного в козью шкуру Бобу. Порыжелый оселедец был накручен на сломанное ухо, на бритой голове – ужасный, сползающий к скуле шрам. Только по озорным, по-кошачьи зелёным глазам и угадал.
– За шахматкой своей заскучал, дядько, – напомнил Боба, крепко обнимая Степана. – …наигрався солдатиком моим? Вертай обратно! – отстранившись, Боба хлопнул Степана, шутя, в грудь ладонью, – и сам тут же поймал шутейный удар, но втрое крепче, в бок. – …а! – выдохнул. – Так и сказал бы, что ещё поиграешь, я-то думал, прискучило тебе…
…Степан обрадовался сечевикам, как родным.
Невзирая на горестно молящие глаза Матрёны, Тимофей тут же велел Мевлюду выкатить бочку вина.
Угощаться начали спустя минуту, даже в курень не пошли.
Ещё пять минут спустя Мевлюд нарубил попавшимся под ноги индюкам головы.
Пока Фроська спешно ощипывала птицу, а сыновья разводили три жаровни сразу, сечевики уже и песни заиграли.
Глаз отцовский замерцал, как у беркута.
…вынесли столы.
Обещая праздник, позвякивала серебряная посуда.
От мочёных яблок и солёных арбузов слышался сладостный холодок.
…час спустя у черкас откуда-то нашлись сопелки-свистуны, цимбал, кобза.
Пошла потеха.
…сечевики плясали вприсядку, вперекатку, всмятку.
Их чубы накручивали несчётные круги. Вдруг иной сечевик, поймав себя за чуб, начинал тянуть свою голову, твёрдо намереваясь вырвать с корнем.
Дурачась, обихаживали друг друга: Раздайбеда был борзо топочащий казачина, а Боба – словно бы его напуганная, стеснительная дивчина.
