– Добычу, какую добывают казаки на поисках, и ясырь татарский, – всё себе забирают, – трубил дальше Раздайбеда.
Дронов, слушая, ярился так, будто ляхи находились поблизости, и пора уж было сорваться да порезать их.
Лицо же Тимофея, с застывшими глазами, не выражало ничего.
– А про церкву, про церкву, – шёпотом просил поп Куприян.
– И желаем теперь, – услышав попа, но не взглянув на него, ещё громче начал Раздайбеда, – чтоб унии не было на Руси украинской, и униатских костёлов не было.
Куприян часто закивал, сминая рыжую бороду о грудь.
– Чтоб митрополит киевский занимал в сейме первое место после примаса польского, – продолжал Раздайбеда.
– Чтоб жидовских арендаторов не стало! – почти крикнул Боба; в ответ Дронов махнул лохматой головой, выражая тем сумрачное своё согласие. – Жиды у ленивых панов всё прибрали к рукам, и сосут из руського люда душу! В церковь Христову – и то за гроши запускают! Чтоб вообще жидов на Украйне не осталося, ни единого! Чтоб харь их гнусных не зреть впредь никогда, глаза их лубяные, лукавые!
– Чтоб воеводы, каштелянцы и державцы были из православных, того ещё желаем, – говорил Раздайбеда. – Чтоб гетман казацкий зависел от одного короля…
Васька Аляной хлопнул ладонью по столу.
– Та ж не дадут. Куда насыпали-то столь? Не дадут же, хоть до утра вспоминай.
– Не дадут, – тут же согласился Раздайбеда, и Боба согласно кивнул.
– Война, братия? – спросил Аляной.
– Война зачалася, какой мы не видывали, – сказал Раздайбеда торжественно. – То будет главная козацкая война со шляхтой, будь она проклята вовеки. Будем очищать себе от шляхты и жидовья удел свой!
…все раздумчиво притихли.
Вошла Матрёна и принесла Тимофею чашку с азовскими орехами.
Тот взял один. Катал в пальцах.
– И потому мир с крымчаками и турчинами заключили? – спросил, без вызова и осуждения, Тимофей.
Раздайбеда покачал головой.
– Мир, – признал Боба.
– Когда со всех сторон беда – и с татарином обнимешься, Тимоха, – сказал Раздайбеда. – Вы ж с астраханскими татарами в миру живёте…
– То наши татарове, – вдруг встрял поп Куприян. – Они под нашим царём ходят…
– И с ногаями миритесь, – сказал Раздайбеда.
– И с ногаями миримся! Да лишь с теми улусами, что Москве присягают! – так же скоро ответил поп Куприян, тряся головой. – Какие Руси присягают ногаи, – повторил назидательно, – с теми и мир.
– Присягают, да лгут… – сказал Раздайбеда.
– И лгут, – согласился Куприян. – И заново присягают. А крымцы – ни московскому царю, ни казаку не друзи, – настаивал поп, поглядывая то на Тимофея Разина, то на Аляного в ожидании их поддержки. – Разве пристало казакам водить их на свою землю?
– Чтоб руську кровь не пили больше – и татарина позовёшь, – сказал Тимофей, несильно сдавливая два ореха пальцами. – Без руського царя браты наши – сироты. Сирота, где подают, там и побирается.
Дронов смотрел на Тимофея, скорей, согласно.
– Нельзя с басурманом челомкаться, – не отступал Куприян. – А вы спросили у царя ли, у русского? – он заглядывал в самые глаза Раздайбеде. – А ежели примет он вас? А ежели решит волею царской, да подошьёт уворованный литвинами руський лоскут к тулову рассейскому?.. Все ведь мы – чада царя русского!
– Ежли дети – пусть придут и заберут нас в москали, – хмуро отрезал Раздайбеда.
– А просили ж, дядь Сём, – вставил Боба своё слово. – Чего таить от братов? – Боба оглядел Тимофея, Аляного, Дронова… – Трёх послов московских перехватили мы, шедших от царя московского к польскому королю.
– Разве ж можно такое? – поп Куприян огляделся по сторонам. – Послов воровать? И ведь не впервой такое творите!
– Мочно, не мочно, а перехватили, – сказал Раздайбеда. – Может, от царя, может, от бояр московских грамотки те были, мы не разглядели. Однако ж с королём нашим речь в тех грамотках ведётся зело льстиво! А про сечевиков пишется – спесиво! Будто и нет у государя руського жали к нам! А за что ж спесь та? Мы все желаем под руку царя московского! Отчего ж ему товарищество с королём дороже нашей муки?
– Потерпеть надо, чада, – увещевал поп. – Вам всё не могет быть ведомо. У царства свой расчёт! Царство не суетится! От суеты – царства во прах валятся.
– Тебе бы, поп, – вдруг сказал Тимофей Разин совсем тихо, – в часовенку жида посадить, а тебя на чепь подле. И теми же словами тебя утешать. Де, у царства свой расчёт, царство не суетится… Целуй жида в поднесённые перста, поп, чего уставил на меня бороду?..
…Степан поднялся раным-рано. Как всегда случалось с ним после хмельной ночи: ясный, жадный до жизни.
Октябрьское небо, как рыбацкая сеть на просушке, висело низко, тяжело.
Иван и вовсе не ложился – просидел с Бобой на низах до зорьки; теперь смотрел снасти, собирался рыбалить, совсем тверёзый.
– Поспал бы час, – сказал Степан, глядя на почерневшие веки брата.
Иван сыграл щекой: да ну.
– В каюке подремаю, – ответил с запозданьем.
Мевлюд, выйдя с летника, жмурился на вчерашний разор: надо было сбирать посуду, чаны да котлы, пока Тимофей не проснулся.
Матрёна уже разговаривала с курами в котухе, в который раз пересчитывала индюков да индюшек, всякий раз получалось ещё на одну птицу меньше.
