Степанов конь, вдруг завидев образовавшуюся преграду – другую поваленную юрту, откуда высовывался плечом и головою, высвобождаясь, ногай, – резко храпя, стал, и, присев на задние ноги, длинно прыгнул в сторону. Прыжок не помешал Степану выстрелить в голую спину человеку, выбиравшемуся сквозь переломанные прутья.
Из выпавшего на дорогу казана высыпался просяной талкан.
Изуродованная колёсами, с поломанным лицом, лежала посреди шляха ногайка, прижимающая к себе дитя. Вцепившись одной рукой в материнские волосы, другую, с раскрытой маленькой пятернёй, дитя тянуло в сторону бородатых людей, кружащих на лошадях.
Иван рубил постромки, высвобождая волов.
Степан, ныряя головой в пыли, пронёсся дальше.
Фёдор Будан, с коня орудуя бердышом, рубил другую юрту, каждым ударом пробивая в ней огромные прогалы, – мотались лохмотья войлока, свисали ремни, крепившие прутья юрты. В проёме показался ногай с луком в руках. Будан без суеты, играючи, завалился вправо – стрела ушла в небо. Подоспевший Степан выстрелил в дыру кибитки, не видя, попал или нет, но успел заметить, как вынырнувший Будан всё тем же бердышом разнёс голову одному из волов, тащившему юрту, и та сразу встала. У вола повалились в траву алые мозги, окровавленная шея блеснула на солнце, как рыба.
…окинув глазами степь, Степан видел, как несчётные овцы вперемешку с ногайскими детьми разбегаются по степи.
Женщина в белой полотняной рубахе и круглом уборе на голове, украшенном монетами, сменив убитого ногая, встала во весь рост и хлестала кнутом вола, объезжая валяющиеся на пути разбитые юрты.
На Степана нёсся конный ногаец.
Степан видел приплюснутый его нос, редкую бороду, оттопыренные уши, медное, скуластое, в крупных порах, лицо. Ударил пятками коня, рванулся навстречу, угадав наверняка, как именно убьёт его.
Но до того, как то случилось, увидел: летевший Аляной всадил пику в гнавшую вола бабу с такой силой, что, сияя монетами, с ястребиной скоростью, головной убор её взвился вверх. Саму же ногайку удар снёс на спины её волам. Пронзённая пикой, она застряла меж воловьих спин ногами вверх. Белая рубаха задралась, оголив проткнутое тело.
…Тимофей Разин не заметил, кто и как покалечил его коня. Должно быть, то был пеший, сбитый с лошади, ногай.
…очнулся, придавленный конём, слыша его жалобное обречённое ржание.
Оседала сухая клубящаяся муть. Стрекотали насекомые. Подпрыгивали, тут же исчезая в поднятой пыли, кузнечики.
Падая, Тимофей ударился головой, свезя со лба и с виска длинный клок размахрившейся, кровоточащей кожи. Шапка его слетела.
Потрогал голову – липко. Облапил себя пятернёю, вминая пальцы, но пролома не нашёл.
Лёжа покачался, как бы переворачиваясь из стороны в сторону, чтобы понять, сломана ли спина. Нет, и спину не поуродовал.
Его жеребец не переставал ржать, порываясь подняться. При судорожных перекатываниях жеребца боль била Тимофею в самое закипающее мукой темя.
Достал нож и глубоко воткнул в землю, насколько мог далеко.
Дождавшись, когда конь ещё раз попытался вскинуться, потянул себя, выволакивая ногу. Получилось с первого же раза.
Сел, отмахивая лезшую в лицо пыль.
…жуткая рана от меча разворотила его жеребцу парящую утробу до самых рёбер.
…были слышны лязгающий грохот побоища, топот скота, блеянье, мычанье, перекрик казаков: «Исус! Исус!», непрестанные визги ногайских детей.
Поняв на слух немалое расстояние до происходящего, Тимофей перестал о том думать.
Оглядел, торопливо трогая, свою ногу, ища перелом, торчащую кость, вывих.
Завалившись набок, вырвал из земли нож. Перевернулся ближе к своему жеребцу, к самой его голове с ещё трепещущим ухом, и, сжав зубы, одним махом поперечно вспорол ему мягкую шею.
Ещё немного полежал, глядя, как хлещет кровь. Приник к лошадиной шее, пригубил. Отёр лицо рукавом.
Жеребец задрожал ногами, догоняя свою смерть.
…вытер о гриву нож и, не глядя, убрал.
Проверил, на месте ли пистоли.
Достал саблю из ножен и, воткнув её в землю, упёршись, стал на колено.
Некоторое время стоял так, глядя на тронутый красным смятый ковыль. Рванулся и, прорычав, поднялся во весь рост.
Левая нога едва слушалась, но тянуть её за собой оказалось возможным.
Левая рука, безвольно свисая, помощницей не была вовсе. Боли ни в плече, ни в локте не слышал.
Надо было поймать себе коня. Одной руки и одной ноги для того, чтобы взобраться на него, ему достало бы.
Помогая себе саблей, подтаскивая за собой покалеченную ногу, двинулся на верещащие, топочущие, стенающие звуки брани.
Из душного облака, едва не сбив его с ног, выкатилась и убежала овца.
Тимофей постоял, дыша через нос. Сплюнул тягучим сгустком пыли и крови.
Кривясь от брезгливости к собственной калечности, пошёл.
С головы горячо подтекало за шиворот.
Отпрянул на топочащий звук, едва удержавшись на ногах: очумелый, пронёсся верблюд.
Щурясь, углядел в пыльном облаке край юрты, завалившуюся на бок тушу вола.
…ещё шаг – и лицом к лицу столкнулся с пешим, раненным в голову ногаем. В руке тот держал месяцевидный топор. Кровь струилась с его темени по виску, заливая ухо.
Они совсем не удивились друг другу.
