Ногай был равен в годах Тимофею. Черноволосый, смуглый, коротконогий, широкий в плечах, распиравших его длинный, из серого сукна, расстёгнутый кафтан.
Тимофей, не успевая вырвать из земли саблю, кинул здоровую руку, чтоб вцепиться ногаю в кадык. Опередивший его ногай с необычайной силой толкнул Тимофея в грудь. Тот, как скошенный, обрушился на спину.
Сабля его так и осталась воткнутой в землю, но, падая, он выхватил нож.
Ногай, переступив ближе, замахнулся топором. Тимофей, стремительно изогнув тело, сбоку вогнал ногаю нож под колено, срезав обе становые жилы.
Ногая повело в сторону, и он не попал, как намеревался, Тимофею по голове, но на кривом излёте топор ударил его в поясницу.
…ухнула, охватив всё тело разом, глухая боль…
Тимофей ещё несколько раз, торопливыми тычками, ударил ногая ножом в ноги, в бедро, в пах.
Ногай пошатнулся и грохнулся на зад. Не выпуская топора, он сидел, глядя на Тимофея побелевшими глазами. На подбородок его текла пыльная слюна.
Тимофей встал на колено. Толкнулся кулаком с зажатым ножом от земли, исхитрился подняться, ощущая, как кровь бьёт из его раны на спине.
Сидящий в скоро и густо натекающей луже ногай вскинул топор, желая ударить Тимофея сбоку по ноге. Опередив, Тимофей всадил ногаю нож в ухо, расслышав тот звук, когда лезвие встречается с костью. Ногай, вывалив, будто лишний во рту, крупный язык, поймал Тимофея за самое запястье. Хватка его была как кузнечными клещами.
Крякнув от усилия, ногай жутко сжал руку Тимофея. Боясь упасть, Тимофей раскрыл пальцы и, рванувшись, высвободился.
Ногай завалился набок. Казацкий нож торчал из его уха.
Суча ногами, ногай попытался подняться.
Опершись на локоть правой руки, он перехватил топор в левую. Только сейчас Тимофей заметил, что плечо у ногая вспорото саблей, а в ране набились шерсть и дрань.
Изловчившись, чтоб не упасть, Тимофей ухватил топор ногая за скользкое древко, и, рванув, забрал.
Крутанув руку полным колесом, обрушил тот топор на голову ногаю, угодив в задранный к небу голый лоб.
Хрустнуло, будто сломался крупный сук. Оба глаза ногая выпрыгнули в разные стороны, оставшись висеть на лице.
Тимофей стоял с топором в руке, гадая, как бы ему теперь согнуться и, не упав, забрать свой нож из ногаева уха.
Заметил свою, так и торчавшую в земле, саблю.
Сделал к ней шаг – и увидел ногайского малолетку, почти дитё, стоящего в трёх шагах и натягивающего лук.
…в грудь вонзилась стрела, подкинув Тимофея с такой силою, словно в самую душу его ударило стенобитное орудие.
Поразительно долго, как древесный лист, опадая, Тимофей видел, как ногайский малолетка пробегает мимо.
Он всё падал, а ногайский малолетка всё бежал.
…удар оземь оказался мягким, словно он рухнул в стог.
Стрела пронзила его над сердцем, насквозь, выйдя с другой стороны. Наконечник прибил его к степи.
Оперенье скоро посерело от пыли.
…уже зашло солнце, когда на отце порезали шаровары, рубаху и тряпки, которыми наскоро замотали…
Лежал, нагой, на покрытых полотном соломенных снопах.
Как у всех казаков, грудь и живот его были загорелы, ноги – белы.
С растревоженных ран снова потекло.
Смотрел мутно. В глаза будто залился верхний отстой простокваши. На краях губ – белая накипь. Иван, окликая: «Бать? Бать?..» – отирал ему лицо.
Отец ни на миг не размыкал намертво склеенные челюсти. Иван попытался напоить его, но бестолку. Отец глядел мимо всех, будто зацепившись зрачком за звезду.
…пылал, треща, костёр. Лекарь накаливал крючки, спицы, нож.
Начали промывать разваленные раны.
Отцовское распотрошённое мясо изводило душу.
Откусив наконечник стрелы, кинули в таз. Прошедший сквозь отцовскую грудь, он хищно мерцал в отсветах костров.
Затем, как корешок, лекарь потянул саму, отекающую красным, скользкую стрелу. Она показалась слишком, нескончаемо длинной.
Удерживаемый сыновьями, отец вытянулся всем телом, не спуская глаз со звезды.
…лекарь клал в раны снадобья.
Прижигал края ран раскалённым ножом.
Истошно пахло горелым.
Зашивал отца, как куклу, не давая духу его истечь.
Тимофей претерпевал муки беззвучно.
Из каждой подшитой его раны торчал конский волос. По волосу должна была сойти грязь, если рана загноится.
Будто пеленая, отца крепко перевязывали.
Зубы его будто вросли друг в друга до самых дёсен: мнилось, если задрать губу, проёма рта уже не найдёшь.
…как всё завершилось, он закрыл глаза – и словно потерялся в самом себе.
…не чаяли довезти живым.
Тимофей ничего не просил и не откликался.
Степан правил повозкой оставшуюся ночь, следующее утро, весь день.
Облака, выплывающие им навстречу, были сначала белыми, потом серыми, затем обратились в бурые.
Отец сохранил биение сердца до черкасских ворот, до осин, до проточных мостков, до самого куреня, где повозку, запряжённую ногайским волом, встретила безмолвная Матрёна, ещё до их возвращения обо всём догадавшаяся – и почерневшая так, словно умывалась золой.
В курене, ночью, отец очнулся.
Ползал глазами по потолкам, следя за тенями свечей.
У лавки стали сыновья.
Долго возил языком – и разлепил, наконец, рот.
Выпил, играя кадыком, захлёбываясь, две чарки воды.
Сказал, задыхаясь, еле слышно:
