Пока ехали до атаманских шатров, сорок раз обменялись потешками да приглашеньями.
– На зайчатинку заезжайте, браты! – кричали хохлачи. – С утра варим, все глаза проглядели: когда ж будете! – таган с медным казаном стоял у них над огнём. – А и зайцы, браты, не миусские… За нами с запорогов бежали! До дончаков взапуски – поглядеть на вас!
…у другого бивака сечевики рубили свинец на дробь для самопалов. Отвлеклись, утирая взмокшие шеи, заговорили будто всерьёз:
– Браты, шли за ясырками, да вроде как пути попутали…
– Цыганский табор утрось проходил, – отвечал Аляной. – На варшавский шлях направились цыгане те. В одну седмицу их нагоните, коль пушки побросаете. Ежли цыганки в пути не состарятся – там были пригожи, как раз на вас…
Сечевики, не сердясь, посмеивались.
– Аляной!.. Ужель ты, Васятко, чертяка белоглазый? – признали его.
Многие хохлачи знали старшин, приветствовали их:
– Осип, атаманушка, здоровеньки булы!
– Павло, а и ты тут!
Вдруг расслышалось:
– Тимоха Разя не здеся?
– А чего тебе? – спросил Иван всерьёз.
– Та должен ему, – отвечал сидящий на возу разжиревший хохол, с тремя ножами на поясе; босые его ноги были безволосы и пухлы, как у младенца.
– Та давай передам, – в тон ответил Иван.
– Та сам донесу.
…завидели намёт с атаманским бунчуком.
Потешки сразу поутихи.
Тимоша Хмель вышел из шатра самолично встретить донцев.
Он был молод, безбород, усат, юношески румян и круглолиц. В синем кафтане тонкого голландского сукна, в бархатных тёмно-малиновых шароварах. Сапоги высокие, со шпорами. Через плечо висела сабля, рукоять – в изумрудах и алмазах.
Смушковую шапку с бархатным верхом снял и засунул под мышку.
За сколь положено, черкасская старшина спешилась.
Остальные стали на месте.
За спиной Тимоши, разнаряженная по-пански, выстроилась запорожская старшина – играли на солнце широченные шаровары, сияли разноцветные исправные кожаные сапоги.
Тимофей по-хозяйски улыбался.
Поп Куприян, спотыкаясь, всё поглядывал на сечевиков, – будто пытаясь удостовериться, что каждый тут христианин, а поганых средь них нету…
– Донское Войско достоверно разведало, – твёрдо начал, глядя в глаза Тимоше, Осип, – явились вы сюда, на земли донские, по соглашению с крымцами. И желанье ваше – напасть на нас.
Молодой Хмель всё так же, не смущаясь слышимой речью, улыбался. Глаза его смотрели приветливо, словно Осип произносил ему здравицу.
– Мы присланы сказать вам за прежнюю дружбу Сечи и Войска Донского, – безо всякого дружелюбия в голосе говорил, скрипя голосом, Колуженин. – Напомнить наши обоюдные соглашения. Нашу, заедино с вами, службу супротив ворогов наших: и крымских татей, и зловредных османов, и азовских татар, и всех иных поганых. Напомнить також, что и на шляхту, когда та рушила договоры ваши и творила вам пагубу, ходили с Дона многие. И мы, Войско Донское, донских казаков, ушедших к вам в помощь, не держали. А теперь мыслим так мы: не годится вам крепить договор с басурманами противу своих братий и единоверцев.
Осип замолчал, не сводя с молодого Хмеля взора.
Тот бестрепетно выдержал взгляд.
– Слушайте же мой ответ, казаки-атаманы, братия! – юным ещё голосом, но твёрдо отвечал он. – Мы пришли сюда по соглашенью с крымцами, правда ваша. Но идёт войско моё – мимо вас. А путь наш – на непослушных горских черкес!
Хмель приветливо оглядел донскую старшину.
Запорожцы, стоявшие за спиной Хмеля, дружно закивали, подтверждая слова его.
– …но и другого скрывать от братиев своих не станем, – продолжал Хмель уверенно. – С ханом крымским у нас – договор. Договору тому и они верны, и мы. И ежели правитель крымский пошлёт нас на украинные руськие города, то мы двинем войско своё к тем городам. Потому как слово наше, как и ваше, вовек нерушимо. Вы же, говорю вам заново, во всём можете быть спокойны, и не беречься нашего войска. И зову вас, браты, угоститься с нами: тем, что добыто нашими руками для встречи с донским братством!
…донская станица отбывала в Черкасск под вечер.
Все были сыты, хмельны.
В запорожском стане пели, ели, плясали, спали, рыбалили, готовили наряд к огнистой стрельбе, точили сабли, смазывали дёгтем колёса, играли в кости, чистили уздечки, мыли и поили лошадей, нарывали валы, тащили куда-то фальконеты, разбирали обозы, перетряхивали тёплые одёжки: нынче июль, а оглянуться не успеешь – задуют ноябрьские ветры под рёбра.
В одном месте сушили убогое рваньё и дырявые чоботы, в другом – разноцветные полукунтуши, белые, с золотым узорочьем парчовые жупаны.
Было приметно, что запорожцы который год бьют и грабят шляхту.
У них было куда больше, чем у донцев, ляшских сабель, зато персидских и московских – много меньше.
С полсотни хохлачей выехали провожать, как родню, донцев.
Раздайбеда вклинился меж старшиной, поворачиваясь то к Осипу Колуженину, то к Ходневу Корниле, гулко ударял себя в грудь:
