– Нешто есть разница, Стёп?
– Браты ж во Христе.
– Браты те нас с тобою чуть не порезали в первую же до Валуек станицу. Так бы и легли костьми с тобою… – припомнил Иван.
– Не порезали ж.
– Коль придут – гинут под Черкасском, – отрезал Иван. – Никакой жали нету. Хороводятся с погаными – сами поганятся. Перестанут хороводиться – снова станут браты. …А пока вот Нимя нам братом побудет.
…прошли к старому куреню. У крыльца на лавке сидели Аляной с отцом Тимофеем.
Аляной подмигнул братьям.
– …а батька говорит – не придут хохлачи на брань к нам… – поделился Аляной, лукаво косясь на Тимофея.
Тимофей глядел в малинник, где, шурша, бродили куры.
– Будто и прав, сказывает, Хмель-то… – подзуживал Аляной. – Будто и оправдывает его.
– А и оправдываю, – спокойно сказал отец.
– А придут – и бить их не станешь? – теребил его Аляной.
– Бить – стану, – отвечал отец. – Да жалеючи… Хучь над кем сжалуюсь.
– Своих казаков жалей! – сказал Аляной, снова подмигивая братьям и сдвигаясь по лавке подале от Тимофея, чтоб усадить их.
– Чем наши казаки с хохлачами различны? – нисколь не сердясь, отвечал Тимофей. – Когда наши черкасские хохлачи на кругу стоят, ты их различаешь с иными казаками, Вась?.. Ну так я и на украйнах хохлачей тамошних от тутошних не различу… А что у них Богдан с татарвой блядует, так ты открой, где тот атаман, какой не вертит хвостом, едва за булаву ухватится…
Тимофей всё вглядывался в малинник.
Братья стояли, слушая отца.
– …как тягодумная наша Москва задумается про хохлачей, да приберёт их к рукам, – так и Богданово блядство завершится… – договорил отец.
– Так ли? – спросил, недоверчиво подрагивая губою, Аляной.
– Можа, и не так, – с непривычной для него податливостью, согласился Тимофей. – Сам посуди, Вась… Отпали хохлачи от Москвы, оказались зажаты меж ляхом и османом… А к Москве пристанут – бояре все вольности сечевые пожрут хуже ляха…
– Да ну… – изумился Аляной. – Далёко загадываешь… Наши ж не пожрала.
Тимофей лениво повернулся к Ваське, оглядел его, как дитя, – и смолчал.
В курене баском завопил проснувшийся Фролка.
…и пришли хохлачи.
Примчались в Черкасск дозоры на взмыленных, хрипящих, в пене конях. Вновь, как с горы, покатился колокол.
На черкасских стенах держали зажжёнными фитили.
Никаких чалматых, треклятых, поганых не ждали с таким тяжёлым сердцем, – как своих, православных.
…июльская, разогретая, будто жаровня, лежала недвижимо степь.
С пастбищ спешно сгоняли за стены ржущие, гомонящие табуны, стада, отары.
Сечевики, рассказали дозорные, стали лагерем на реке Миус – в тридцати верстах от Черкасска.
Было их, донесли, с пять тысяч. При пушках. С обозом. Осадить Черкасский городок того обоза хватило б, но на долгую осаду запас показался мал.
…Матрёна с час молилась.
Весь день, как волчица, таскала за собой Фролку, не оставляя одного ни в горнице, ни на базу, ни во дворе.
На базар тоже унесла. Сажала на все прилавки, где брала товар. Фролка крепко держал в пухлой лапке подаренную Степаном пешку. Едва усевшись, тут же начинал её скоблить наросшими зубками.
…черкасские разъезды кружили вкруг запорожского лагеря.
Завидев донцев, хохлачи зазывно свистели.
…к ночи в Черкасске прознали: правит войском – сын Богдана Хмеля, Тимофей, осемнадцати лет, а наказной атаман при нём – Дементий.
С утра дозорные принесли ещё вестей: хохлачи разъездов не шлют, приготовлений на брань не ведут, поход не трубят.
…в полдень ушли с Черкасска на стан к сечевикам переговорщики-старшины: Осип Колуженин, а с ним Корнила Яковлев, и Павел Чесночихин, и поп Куприян, и дьяк войсковой.
Сопровождали станицу тридцать во всеоружии казаков; Аляной, Дронов, братья Разины – средь них.
…беркуты парили в набухшем жарою небе.
Терновник, трава-повитель, сизая ежевика – все травы степные дремали, оцепенев.
За три версты от стана показался разъезд хохлачей. Сечевики стали на месте, в нетерпении кружа на шляхе.
– А ждали вас, браты! – прокричали не в издёвку.
– Слышь? – позвал Иван, весело глянув на Стёпу. – То ж Раздайбеда шумит… Как в бочку!..
Степан угадал и сам.
– И Боба там, гляди… – показал Ивану нагайкой.
Запорожцы были налегке: кто в свитках, кто и вовсе по пояс голый.
Степенно поприветствовав старшину, хохлачи скоро смешались с донцами, ведя себя, будто виноватые, и желая сразу, с опереженьем, загладить ту, не проговоренную ещё вину.
Раздайбеда побрил наголо шишковатый череп свой, а Боба же, напротив, хохол свой вырастил ниже плеча на три вершка.
Со Степаном, с коней, трижды поцеловались, как братья.
– …а вы чего? К нам? – спросил Боба.
Степан, сдержав невесёлый посмех, мотнул головой.
– Ой, Боба… – только и сказал.
– Та ж ни, ей-богу, – не унимался Боба, гладя мохнатого своего карего коня. – Иль подумали чего? Даже не гадайте, Стёп! Зараз Тимоха наш Хмель, сын Богдана, за всё скажет. Дожидает ваших послов со вчера, всё нейдёте!
Степан ещё раз глянул на Бобу: ах ты, душа бесстыжая.
…подъезжали уже к их лагерю.
Сечевики, не слишком расстаравшись, разбили навесы и шалаши вдоль бережка Миуса. Обнесли стан земляным валом. Выставили на валах шесть фальконетов.
…донцам – обрадовались.
