Здесь же, где и он, сидел во времена позапрошлые дед Исай. Здесь уродился и возрос отец Тимофей.
Здесь сидел и отцов отчим, но тот, как дядька Никифор сказывал, помер.
Изба будто прислушивалась к Степану.
Помаргивала лампадка. На столе стояла солонка уточкой.
Скрипнув дверцей, бабушка открыла залавок. Возле печи виднелась корчага с бельём. На ухватах висела всякая деревянная посуда.
От углей в загнетке Анюта развела лучиной огонь под таганом.
Грела щи.
Не двигаясь, Степан слышал, как обволакивает его тихая причастность ко всему, что он едва различал зреньем.
Ему становилось покойно: то был его кров, опознавший его кровь.
– Никифор, дядька твой, и ребятишки, братья твои, к дьяку ушли должок отработать… – сказала, наконец, бабушка Анюта, ставя на стол горшок со щами.
Подала на лопате каравай; в лампадном свете различимы были хрусткая его корочка и с исподу торчавшие соломинки.
Голос её звучал спокойно: так, словно бы не она только что посреди избы кричала страшным криком.
…рассказал, как умер отец.
Она выспрашивала про каждую отцовскую рану. Отвечая, Степан догадывался: бабка Анюта всякий раз надеялась, что рана та окажется несмертельной – и подживёт, как заживали в иные годы прежние.
Она вспомнила, какой пораненный вернулся он с Хвалынского моря, и как перемог всё.
– Чегой ты на сей раз-то не перемог, Тимошенька? – спросила бабка Анюта, будто отец её слышал, и подозревая иную, злую причину его погибели: наговор, змеиный укус, заразную хворь ногайскую, – оттого, что стрела и сталь взять сына так просто не смогли бы.
…ещё рассказал, что брат Иван женился, но чад пока не нажил, а один был, да помер, но Ефросинья снова на сносях. А сам он, Степан, неженатый.
…рассказал, что родился Фролка, и на Фролку все дивятся и любуются, и что у него огненные кудри. Бабка тут же вспомнила, что у неё братец был такой же раскудрявый.
В свете лампадки было приметно, как вдруг ожили, слабо заблестели её тусклые глаза.
…рассказал, что Матрёна ушла к другому казаку, и бабка выслушала про то сердито, но ничего не сказала, только переспросила несколько раз:
– И ушла? Так и кинула сыночка?..
Ответил, что Фролка остался в Ивановой семье, а Фроська растит его как родного.
– А какого ж? – негромко бросила бабка Анюта.
…рассказал, что отец, умирая, обещался попу Куприяну сходить на богомолье в Соловецкий монастырь, помолиться Зосиме и Савватию, но ему не привелось. Потому отцовский обет идёт по напутнему отцовскому слову исполнять он, Степан.
– …а сам хотел, – снова загорилась бабушка, и здесь тоже расслышав в отцовской смерти несправедливость. – Загадывал, что сам дойдёт, – пошто ж не поднялся-то?
Она всё разговаривала с Тимофеем, уверенная, что он слышит и совестится.
…до Воронежа, поделился Степан, шёл он вверх по Дону в купеческом стружке, а дальше – один.
Бабка смотрела на него пристально, неотрывно, но взгляд её не смущал, не томил.
Он разгадал: бабка выглядывала в его лице черты упокоившегося сына и черты деда Исайи, раз за разом находя их, когда Степан говорил, хлебал щи, клал ложку, отирал рот.
Он тоже украдкой взглядывал в её лицо, но не мог распознать в стёртых, мягких чертах бабушки ни отца, ни брата, ни себя.
– …а мне снилося, что Тимошка побит, поранен; о том годе ещё было, в августе, – рассказала она тихо переливающимся голосом. – …и жалился он мне на раны, и стал их открывать, разворачивая себя, как из пелёнок, а я глянула на покалечины те – и вижу: не пелёнка на ём, а саван. А я проснулася, а домовой выл, выл, и я завыла тоже, и Никифора растолкала: помрёт, говорю, Тимошка… Заругался на меня, а я прознала, что помрёт.
Она говорила без единой слезы, но горе жило в её лице, в её руках, преисполняло её, словно вся она состояла из горя, тем горем была движима, и дышала затем, чтоб горе нести.
– …Ивашку-то привозил отец, – рассказывала бабка Анюта. – И сам заезжал многажды. Был раз, как утёк на Дон, сразу же, в первую осень, в ноябре, как и ты нынче. С купцом был, и привёз подарки тогда дорогие… Приезжал, как Азов-город сбирались имать, и был с ым дружок его Васькя, потешник, и дружок Корнила, справный, из черкес. Подарков не оставлял, на тот раз был скупой и молчун. А как Азов-город поимали, с Ивашкой был… А тебя не довёз: сказывал, хвораешь. А ты был с туркиней его, Марьей. А я всё молила и молила о тебе, день и нощь. Глоточкой захворал, едва ды́хал. Тимонька не чаял тебя застать. А ты и выдюжил.
…Степан ничего не ведал про то.
