– Апосля, одним днём, снова был с Ивашкой, как пожгли Черкасский городок, и побили всех… – вспомнила бабка. – А ещё, как ходил на поиски Волгою и вернулся сюда, – перераненного, выхаживала его, разглядела всего. Ничуть и не поменялся сыздетства, всё такой же: и ручькя, и ножки, всё опознала. А и когда б вовсе без головы возвернулся, хоть и век спустя, – тронула б ручку, и сказала бы: мой, кровиночка… А у тебя пошто ж никакой жёнки нету, какой казак большучий?.. Разин род надо длить, то род особый. Ивашка на туркиню отцову походил, и сам весь – как семирукий, во все стороны извивался. А ты смирный, на Исайку-деда похож. А пригляжусь: глазами – на батюшку моего, Царствие Небесное. Пойдёшь к дедушке и к матушке моей на кладбище со мной завтрева, Стёпушка?
…съев щи, пощипывал теперь каравай.
Понадорванные родовые корешки, неведомые ему до сих пор, тянулись к нему, крепя душу, но удержать не надеясь.
…зашумели детские голоса: то дядька Никифор возвращался со своими малолетними чадами.
Торопливо, без слада, пихаясь, Степана били во дворе. Всё поглядывали, когда ж, втыкая посохи и рисуя ногами кривые круги, выйдет эмин. Опасались поуродовать раньше времени. Дамат и вовсе стоял поодаль, поджидая хозяина.
Цыганок у коновязи шарахался, пугаясь злой суеты.
Крутясь по камням двора, Степан несколько раз замечал его вверх занесённую морду, чёрные, косящие глаза… Всё хотел крикнуть: «Не бойсь! Не бойсь!».
Услышав посохи эмина, Дамат растолкал стражу. Приподняв за шиворот Степана, вдарил его по виску так, что он разом оглох. Схватил за волосы, и, не оглядываясь, поволок.
Заваленный на спину, выдувая носом кровавые пузыри, Степан поспешно и неловко перебирал ногами, ощущая, что щёки его вот-вот треснут. В глазах раскатывались раскалённые золотые кольца. Хватался руками за огромное, как ляжка, запястье Дамата. Тот, стряхивая царапающиеся казацкие персты, рванул на себя голову Степана, выдрав густой клок волос. Степан пал затылком о камень.
Обернувшись, Дамат смял Степанову бороду, схватив его за подбородок, как рыбу за жабры. Всё лицо уместилось в горячую, вонючую пятерню. Потянул так дальше.
За ними, часто колотя палками, спешил эмин. Вослед за эмином тянулись, стараясь не обогнать его, стражники.
Дамат подтащил Степана к яме. Один из стражников накинул ему петлю на ноги. Тут же Дамат спихнул Степана вниз.
Глубина зиндана была в полтора его роста. Накинутая верёвка вывернула вверх его тело, и он, издав грудной гак, рухнул на дно, задрав едва не вылетевшие из суставов ноги.
Завис так, головой в смрадной жиже.
Верёвочный конец подвязали к деревянному столбу, врытому возле ямы.
Слизывая кровь, Степан покачал головою, проверяя, не поломана ли шея его. За волосами со дна потянулись как бы ржавые сопли.
По двору бегала, перекрикиваясь, стража.
Слух возвращался, и крики становились всё громче.
…взвивался ветер, сметая в яму рыбью чешую и палую листву.
Над ямой ползли серые, будто скорым течением сносимые, облака.
Спустя четверть часа верёвка натянулась, и в три рывка Степана вытянули из ямы.
Потащили за ноги – нароком через помойную кучу возле кухни – обратно на двор.
Привратный пёс надрывался в лае.
Возле фонтана толпились стражники, кухари, слуги.
Двое – красные штаны, чалмы, халаты, полы которых почти касались земли – стояли поодаль, сжимая в руках длинные тополиные прутья. Время от времени со свистом рубили вихрящийся воздух.
Стражники стянули со Степана чувяки и бросили псу, который начал их остервенело трепать.
Связали руки. Сбросив верёвку, на которой его тащили, вдели ноги в другую, тонкую. Крепко затянули петлю. Верёвка крепилась к шесту. Шест несколько раз провернули. Верёвка натянулась. От вращенья стопы Степановых ног тесно прижались друг к другу.
…его собирались бить по пяткам.
На камнях двора лежало не менее сотни прутьев.
Одного тополиного прута, знал он, хватило б на несколько ударов.
Затем прут меняли на новый.
Пятьдесят прутьев ломали ступни, кроша пятки.
Ноги обращались в кашу с торчащими мысками костей.
…Степан смотрел на свои ноги как на приговорённые.
…разгулявшийся ветер задувал так сильно, что люди едва смиряли рвущиеся одежды.
Всё испуганней ржали лошади.
Тополиные прутья покатились по двору. Стражники бросились их собирать.
Пыль била в самое лицо Степану. Выдавливая на подбородок сгустки персти, он бесновато скалился.
Кухари вынесли горячий чан. Крышка дребезжала.
«Маслицем будут поливать… – догадался Степан. – Бить, да поливать».
Все дожидались эмина, не смея приступать без него.
Ветер сорвал войлочное покрывало с лаза, прикрывавшего сторожку молдаванина. Показалось его напуганное лицо. Не видя среди собравшихся эмина, молдаванин, семеня, кинулся за покрывалом.
Прибежавший конюх закричал на молдаванина. Забыв о покрывале, тот бросился отвязывать лошадей.
Загрохотали на ветру крыши обоих зданий.
Стража и служки, сбиваясь, как овцы, высыпали на середину двора. Задрав головы, глядели, не рушатся ли кровли.
Побиваемый взнесёнными ветром чешуёй и мелким камнем, Степан испытывал сладостную щекотку. Кровь его клокотала.
