– И оскорбляли его гнусно! И железные цепи тяжкие возложили на шею доброго страдальца! И десницу святого стянули оковами железными… – звонко шептал Антоний, глядя куда-то наверх, и глаза его, казалось, закатываются. – Ко всему тому ещё и гладом начали морить! Не ведали они, что он в том непобедим, потому как с младых лет привык принимать яства раз в седмицу. И сослали блаженного Филиппа в Тверскую землю. Да гнев свой царь не умерил тем. Досады клокотали в нём, изводя его. И год спустя послал Грозный царь своего приспешника Малюту Скуратова, велев… задушить святого Филиппа!
Последнее Антоний произнёс скороговоркой, словно бы сам себе ужаснувшись.
Степан огляделся по сторонам:
– Нешто правда?
Антоний сдавил виски и долго сидел так, успокаиваясь.
– …подушкой задушил, – ссутулившись, устало ответил он, и снова начал гладить колени.
На руках понемногу проступали веснушки.
Он шмыгнул носом и покусал хилый верхний ус.
– А я вот не могу раз в седмицу исть, – вдруг поделился Антоний. – Каждый день, и с утра, и к вечеру извожусь. И сейчас сжевал бы чего.
– Подожди, Антоний, – просительно прервал Степан. – Я отдам тебе нынче и треску, и квас. И кусок ситника остался с воскресенья. Ты поведай ещё мне. А нашему государю тот Иоанн кем приходится?
– Кем в грамотках пишется, тем и приходится. Нашему государю Алексею Михайловичу – дед он, – сказал Антоний, поднимаясь.
– Да погодь же! – Степан поймал поднявшегося с лавки Антония за рясу. – А что Новгород твой? Как устоял без защитника своего Филиппа? Пострадали людишки ваши за своеволие, как некому стало за них слово замолвить?
– Великий Новгород царь Иоанн имал с воинством многим. И терзал так, будто не руськие люди обитали там, а поганые. Будто и не Новгород то, а османов град Азов, про коий ты сказывал. И кровушка христианская журчала по улицам. И насмерть забиты были и девки, и детки, и все старики со старухами.
– И доныне пепелище там?
Антоний мягко снял Степанову руку с рукава своей рясы.
– Отчего ж? Люди ж, как трава… Из золы повыползли – заново возвели град.
…вороны здесь были чёрные, с отливом в синь, не пугливые. Пока улетали чайки, жили в их гнёздах.
Возвращаясь, чайки лаялись, что собаки, кулдыкали, как Матрёнины индюки, дрались и сгоняли ворон, с чаячьих домов перелетавших обратно в леса.
Чаек боялись и кошаки, и псы, и лошади.
Монахи – и те к ним выказывали уваженье.
Чайки различали монахов в лицо, помня, какие жадоваты, а каких можно зашугать так, чтоб и на двор не выходили без селёдочного хвоста в рукаве.
Заскучавшие в зиму, монахи радовались бранчливым чайкам.
За Антонием чайки и вовсе бегали по пятам.
Садились ему на плечи, заглядывали в уши.
Степан, как всякий казак, крикливое чаячье вниманье не любил.
Если чайка оказывалась подле, глядя бесстыжим своим глазком, без угрозы обещал:
– А вот спробуй. Клюв-то сверну, белобрысая.
Выкрикнув обидное, чайка улетала.
…к исходу мая облака на Соловках обращались из всколоченных, смоляных – в тончайшие, светло-серые. Воздух становился прозрачен. Вода в Святом, возле самого монастыря, озере стояла, как в купели.
Ударит колокол – и наполнит собой не только воздух, но и озёрную глубину.
Про сосланного в монастырь за дерзости, высказанные московским боярам, дьяка Войска Донского, Порошина Фёдора, Степан долго, таясь, не выспрашивал, – пока однажды не проговорился сам Антоний:
– …а на Анзерском острове, куда рыбаки ходят, – скит стоит. Он сам по себе, от соловецкой братии независим. Ещё там церква с престолами Живоначальной Троицы и государева царёва ангела Михаила Малеина. И бывшие монастырские варницы тоже там. А в скитах – сосланный сюда печатник иеромонах Арсений проживает, да ещё… – Антоний поднял вопрошающие глаза на Разина, – …схимник Фёдор-то, сказывали, из казаков тож? Не слыхал такого на Дону?
– Дон большой, упомнишь ли… Давно ль он тут?
– А десять лет, или боле…
– Я тогда малой был. Уж верно, в односумах не ходил с ним.
– …а на Анзере – Голгофская гора, тебе б туда подняться: расстелятся виды великия, и сердце возрадуется, но не текучей радостию, а крепкою. Которая век не стает.
– Там тоже кого распяли? – с опаской, чтоб не заругался Антоний, спросил Степан.
– Никого не распинали, – без обиды ответил Антоний. – А поглядишь оттуда – и постигнешь, как со своего креста глядел Христос.
– Упроси взять меня рыбаков дотуда, братушка, – попросил Степан. – Должник буду… Лук смастерю, крачку подстрелю, в земле запеку, а?..
Антоний против воли затрепетал ресницами.
…немногим спустя Степан с рыбацкой артелью ушёл на Анзер.
Тот располагался в пяти верстах от большого Соловецкого острова.
Издали казался Анзер поросшим соснами и заваленным валунами горбом великого преисподнего зверя.
…три дня, как положено, рыбачил, порой озираясь на туманную, бурую Голгофскую гору.
Рыбаки всё тут исходили, и разведать у них, где келья Фёдора, десять лет как отшельничавшего здесь, труда не составило.
На четвёртый день отпросился у старшака сходить до Голгофы. За докуку отплатил трёхалтынным.
…кельи на Анзере распологались одна от другой за версту.
