– И с тех пор царь Иоанн полюбил святого митрополита Филиппа, как брата, а Филипп-митрополит пёкся о царе, как о дитяте своём, – продолжил Антоний. – Да кинул в дни те сатана сорняки вражды в круг боярей царских, и все они переругались в корыстях своих. Когда бы бояре те лишь друг дружку жрали – ещё полбеды. Да они и царя подвигали на гнев. И от гнева царева и от корыстей их, гиб и гиб ни в чём не повинный православный люд. Тысячи людишек без вины и греха погибали в склоках боярских. Святой же Филипп митрополит разглядел всю пакость боярскую, и не смог вытерпеть её. Царского гнева не боялся он, а только Божьего. И твердил он во всеуслышанье и собору Священному, и пастве своей: «На то ли Господь нам языки прилепил во рты, чтоб молчали мы? Зачем устрашаетесь? Ваше молчание царёву душу во грех ввергает! Пошто желаете славы тленной, тихорясь, как рыбы? Ведь зрите же: бояре царские опутали себя выгодами мирскими, вожделеют славы тленной, мирской! Нужны ль такие нам бояре да вельможи? Нужны ль царю-государю оне?» Царь же однажды, войдя в соборную церковь Пречистой Богородицы, те речи услышал…
– А маливался я в той церкви, – вдруг сказал Степан, но Антоний снова не ответил.
– Царь, заслышав святого Филиппа, исполнился ярости, и вскричал: «Какое тебе, монаху, дело до наших царских дел? Ты царским делам моим обязан быть верен!» – Степан качал головой, удивлённый; Антоний же всё более вдохновлялся своей повестью. – Святой же отвечал: «По избранию Священного собора и по вашему изволению я – пастырь Христовой церкви. И с тобою, царь, я нынче только в том, что должно делать ради благочестия. Дела же твои не благочестивы, а бояре твои – сатаной обуянны».
Антоний положил ладони себе на ноги. Пальцы его непрестанно мяли колени.
– Царь закричал Филиппу: «Молчи!». Святой же произнёс: «Наше молчание грех на душу твою кладёт. Нашим молчанием гибель и твоя, и наша устлана будет! Ибо когда кто из корабельщиков ошибётся – невеликое зло приносит, а когда омрачается кормщик – всему кораблю гибель несёт! А подвиг же нашедшу, не подобает ослабеть!»
Антоний утерял дыхание.
Несколько раз пытался вдохнуть, укрощая постигшее его волнение.
– Подвиг нашедшу, не подобает ослабеть… – повторил Степан.
На паперти гуляли сквозняки.
– В тот день скорбный свершал блаженный митрополит Филипп Божественную литургию, – начал шёпотом Антоний; лицо его заметно побледнело, а безвольные усы с бородкою будто покрылись слабой изморозью. – И пришёл царь к церковной службе, весь разодет в чёрное. И с ним охвостье его боярское – тоже всё в чёрном, и в чёрных высоких колпаках. И царь трижды подходил к Филиппу и благословения просил; святитель же ничего ему на то не отвечал.
– Царю… – прошептал Степан, покусывая нижнюю губу.
– И возопили бояре, сверкая глазами и хрипя в злобе, словно бы с похмелия: «Святой владыка! Царь Иван Васильевич явился к твоей святости, требует, чтобы ты благословил его». Блаженный же Филипп им тоже не ответил, а прошёл к царю и говорил ему без боязней: «С тех пор, как солнце начало сиять на небе, не слыхано, чтобы благочестивый царь сам свою державу ввергал в смуту. Мы приносим жертву Господу, а за стенами храма безвинно льётся кровь христианская, и напрасно умирают». Царь же, услышав сие, взъярился пуще прежнего, и в обиды жуткие впал, и выбежал вон. И с тех пор на любое слово, сказанное ему поперёк, кричал неизменно: «Всё это Филькины грамоты!». Филькой своего митрополита он звал, как холопа.
Пальцы Антония мелко дрожали, цепляясь за колени. Веснушки его побледнели, растворившись в белой коже.
– И стал царь размышлять, как бы лишить сана святого митрополита Филиппа. Беспричинно его свергнуть не хотел: оттого, что любил митрополита народ, и народ взбунтовался бы, прознав о том. И порешил царь Иоанн послать людей своих бесчестных сюда, в монастырь Соловецкий, и разузнать о блаженном Филиппе, каковы были его прежние лета. И явились сюда люди те. И били, и пытали тут богоносных честных старцев. И многие раны им нанесли, тщетно приказывая несуразное на святого лгать. А те – не лгали, и муки претерпевали. И разыскали они одного человека согласного на лжесвидетельство, – игумена Паисия. Игумену же Паисию посулили сан епископа, и тем привлекли к своему умыслу. И так, собрав зловонное сонмище и сплетя навет неправедный, изострили языки свои, словно змеиные. И поставили пред царем лжесвидетелей, и, ослеплённые грехолюбием, лживые грамотки свои положили. И, те грамотки прочтя, повелел царь блаженного Филиппа изгнать из церкви. Блаженный же Филипп открыто глаголил в те дни: «У татар и тех – есть закон, есть правда, а в Руси нет больше правды». И возложили на святого одеяние иноческое, много раз латаное и драное, и погнали его из церкви как злодея. И посадили его на злосмрадную повозку, и повезли прочь, оскорбляя его самыми ничтожными словесами. И бросили его в зловонную темницу, и ноги его забили в колоду со всем усердием…
Степан ощутил, что дрожь Антония передалась ему. Он едва смирял себя, чтоб не затрястись.
