Порошинская была незатейлива. Для одного человека – и то тесная. Четырёхстенная, рубленная в замок из обтёсанных сосновых брёвен.
Низкая дверца, паюсное, сажей поросшее оконце на московскую сторону. Ни сеней, ни крыльца. Дровяник под крышей возле кельи.
Степан явился бесшумно и сел, поодаль кельи, так, чтоб с оконца не быть приметным, – но сразу расслышал в клети шевеленье.
Вышел, опираясь на крепкий посох, в старой свитке, в бахилах из тюленьей кожи, согбенный, со свисающими на лицо седыми космами, старик. На вид Степану никак незнакомый.
«…рыбаки всё попутали…» – решил.
Легко поднявшись, снял шапку, отвесил земной поклон:
– Прости за-ради Христа, дедушка, что не зван явился.
Монах молча обошёл вкруг своей клети, глядя, нет ли ещё кого.
Вернувшись, приставил посох у косяка и накрепко закрыл за собой дверь.
Степан опять уселся на травку.
Старик запропал в своей клетушке.
…выждав, подошёл к двери и сказал негромко:
– Рыбки, окуньков оставлю тут… И пекулёк сала тюленьего…
Дверь открылась.
– Повтори, что молвил! – велел старик.
Голос его прозвучал молодо. Глаза, глядевшие сквозь седые космы, показались прицепистыми и колкими, как репейник. Лишь щёки были по-стариковски запавшими, в синих прожилках.
Степан снова поклонился, ставя горшок на землю, и, выпрямляясь, разглядел наверняка: а ведь Фёдор, он.
– Пекулёк, говорю, дедушка Фёдор.
– Донской? – спросил дед и одним движеньем прибрал с лица седую прядь, заправив под суконную шапку.
– Черкасска рожак, Степан Тимофеев; Разины мы. По отцовскому обету трудником тут. С рыбаками дошёл в Анзер.
Вся клеть была видна за спиной деда: кумганец – медный рукомойник, кувшин для воды, лисья зимняя скуфья на крючке, одна лавка. В углу – малые иконки и большой крест с Распятием.
– Преставился батюшка? – спросил Фёдор, вглядываясь в Степана. – Царствие Небесное Степану Тимофееву… – он перекрестился; заострённые пальцы его чуть дрожали. – Дерзкий казак был, помню до се, – и, дальше без всякого промежутка: – Не дозволено мне ни с кем говорить-встречаться. Покели, сынок.
Порошин взял посох и, поставив к животу, сильно опёрся о него обеими руками: так он успокаивал старческую дрожь в пальцах.
– Спаси Христос, дедушка… – сказал Степан. – Поклон передать кому?
Фёдор будто раздумывал, всё оглядывая Степана.
– Азов-то город чей? – вдруг спросил.
– Поганых, дедушка.
– Отстроили наново поганые крепость?
– Крепче прежнего.
– Казачков-то не согнали до Воронежу аль выше?
– На черкасских островах стоим крепко, дедушка.
– …чаял, до Царьграда дошли, – а всё на островах стоим крепко… – сказал дед Порошин без осужденья.
Седая прядь снова поползла из-под шапки на суровое, в острых морщинах, с обострившимся носом лицо.
Порошин ждал, когда Степан развернётся и пойдёт.
Но Степан видел, что втайне дед желает, чтоб он чуть подзадержался.
– Строго к тебе тут, дедушка? – спросил.
– Ты так и не узрел никого, сколь ни глядел, а тебя тут все разглядели уже, – ответил Фёдор, качнув головой куда-то в сторону Голгофской горы; ещё раз взглянул на Степана, и заговорил, не медля, но и не поспешая: – …первые пять годков в каменном подвале просидел… Как напала слепота и ноги стали отказывать, дозволили выбраться на свет – помереть при солнышке. Сюда свезли… Лисичка ко мне заходит – вот и все гости. Дикую яблоньку хотел себе пересадить под окошко – выдрали с корешками. Морковку вырастить задумал – наложили запрет. В первый год карябал на берёсточке, что помнилось про дела наши казацкие… Так и то отобрали, пожгли. Сам себе теперь старины сказываю, да лисичке. Пропитанье мне рыбаки оставляют… Им тож не велят на меня глядеть. Когда в Азове держали осаду, помню, султан сулил нам, послам казацким, в дар печати золотые с царёвым клеймом своим. А мне, те переговоры ведшему, султановы людишки и боле того – хоромы в султановой земле обещали. Да я клеточку во мхах выбрал, слава тебе, Господи. Заместо смрадного бусурманского собачьего богачества… Атаманом кто нынче на Войске?
– А всё то Осип, то Наум, как и при тебе, дедушка, – просто ответил Степан.
– Патриарх Московский и всея Руси Иосиф не преставился ли?
– Преставился, вот только, – удивился Фёдоровой догадке Степан.
Оставив посох и обернувшись к распятию, дед перекрестился и отвесил поклон.
– Вот и мне чаечка донесла… – поделился дед, снова взявшись за посох. – Час от часа горше будет отныне. Светопреставленья здесь дождуся, а тя, может, и на обратном пути застигнет… Престали ж бояться конца света, – бывший дьяк глядел теперь куда-то за плечо Степану. – На Москве боле всех не боятся. Бабы с чёрными зубами ходят в хороводах. Мужи премудрые из фряжских земель везут иконки с чертями, писанными на них заместо святителей. Сказывают: митрополит Никон в гости на Соловки сбирается? Оставил клад свой тут, должно.
– Откуда всё разведуешь, дедушка, когда в скиту живёшь? – спросил Степан.
– А где надобно жить, чтоб ведать? – дед кинул на него колкий, репеистый взгляд, сквозь старческую муть которого угадывалась прежняя зоркость. – Чересчур человеков вижу и тут.
– По сколь же тот чересчур?
