Одинокий, в чёрной, толстого сукна рясе, на соловецкой горе стоял, как птица, монах. Казалось: дунет ветер – сорвёт его в море.
Послушник Антоний был лопоухий, белошеий, с пушистыми ресницами, с веснушчатыми и белыми, почти как соловецкий снег, руками.
Антоний мог бы оказаться слабосильным, но, будучи на шесть лет моложе Степана, он был ломовит и упрям во всякой работе.
Вёл себя со Степаном как старшак, назидательный не по чину.
Степан был обетник, годовик и трудник, и, хоть Антоний сам ещё совсем недавно ходил в трудниках, считал себя вправе поучать казака.
В том Степан находил радость для себя: всё в Соловецком монастыре и на диких островах вокруг говорило о его малости, и Антоний – тоже.
Одетый в стираную-перестираную рясу и камилавку, Антоний боролся с искушением тронуть свою макушку, где были выстрижены волосы крестом.
Он готовился к постригу, чтоб стать монахом.
Однотонно, не улыбаясь и не повышая голоса, подслеповато глядя перед собой, делился со Степаном, повторяя то ли свои, то ли подслушанные слова:
– В зиму всё в тебе должно замереть. И грехи выветрятся… А весной оживут, начнут зацветать. Чтоб не зацвели, плоть монашья должна осы́паться прахом… – Антоний ненадолго замолчал, стараясь не упасть на скользкой стёжке; вдруг пожаловался: – А пока не осыпалась, летом тяжче всего, – но сразу же прибавил в голосе строгости: – Ежели не дашь грехам разрастись – всё лето не грехи будешь слушать в себе, а Господних ангелов пение.
– Пели тебе? – спросил Степан тихо, нешутейно.
Они вышли к озеру. В озере отражались сосны.
Присели на бережке.
– Пели. В то лето… – насупленно ответил Антоний.
Заметив свои веснушчатые белые руки, осёкся и начал их прятать в рукава.
– Кто для всех, кому желанен, омертвел, – тому дьявол не страшен! – сказал строго, и сразу перешёл на другое, спешно уводя за собой мысль Степана: – …а мне что? Я-то и вовсе один. Отца-матери нет. Жены не нажил. Деток не нарожал. Мне легше.
По берегу, развязно, как срамные бабы, и так же нарочито перекрикиваясь, ходили крупные серебристые чайки. Две самые наглые стояли у самых ног Антония, поглядывая на него.
– …живи с морем, смотри за его краешек, – говорил то ли себе, то ли Степану Антоний, тут же забыв, что прятал руки, и уже гладил себя по ногам, словно успокаивая, – там, за краем моря, – батечка моя, и матечка моя. И братики, и сестрёночки. И меня сюда призвали, чтоб мы поближе оказалися.
«…и меня тож батька погнал сюда… – думал Степан, – …догадывал ведь, что не сполнит обет. Сделал меня обетником, чтоб оказался я – на земном крае…»
…заря над Соловками была долгая, и в заревом тихом свете облака пестрели.
Солнце стояло совсем низко, но едва грело.
Сердце Степана умиротворилось здесь.
Чрез своё успокоение он, наконец, расслышал, что и отцу полегчало.
Счёт паломникам, утонувшим в море по пути к Соловкам, шёл на тысячи.
Но средь счастливых паломников, дошедших сюда по морю вместе со Степаном, многие так и не смогли приблизиться к монастырским стенам: их колотило, как в страшном холоде. Они падали наземь, рыдали, молились… Без толку.
С тех пор так и ходили вокруг.
А Степан коснулся стены – и валун отозвался ему, как жданому.
И он вошёл, и отогрелся душой во всех храмах Соловецких.
И всякий раз, когда мог, бродил вдоль тех стен, гладя их. И долго потом таил в ладони шершавую благодать.
Монастырь тут возник сто лет как, а с крепостью – полста. С тех пор всё строился и утверждался вглубь, вширь, ввысь.
Кабы Азов был, как Соловецкий монастырь, ошарашенно увидел, добравшись сюда, Степан, – не взяли б казаки Азов и одного раза.
Соловецкая крепость, восьмибашенная, из огромных валунов, со стенами шириной в шесть лежащих человек, была страшней и азовской, и валуйской, и почти всех, что видел он.
Здесь было чего таиться – и то были не люди.
Морские воды, окружавшие монастырь, приходили из преисподней и откатывались в неё, утекая в реку Морг, кипящую, как рассказал Антоний, молниями и полную прожорливым червём, не пугавшимся хлада.
За рекой Морг начинался мир той стороны, где ничьё сердце не билось больше никогда.
Обитавшие здесь, не пугаясь близости того света, рубили лес, мололи ручными жерновами муку, тесали и таскали камни.
В те недели, что провёл Степан на Соловках, одного послушника задавило валуном насмерть, другому же сломало срубленной сосною хребет, и он был скорый мертвец, хоть и улыбался смерти своей, доходя последние дни.
Ещё троим трудникам поломало пальцы – кому на руках, кому на ногах.
Степан помогал калечным, прибирался за ними.
Успел потрудиться он и в поварне, и в пекарне, которую тут именовали хлеботворней. Разносил скудное кушанье соловецким узникам – государевым виновникам, сидевшим тут в подвалах и казематах. О винах их никого не пытал, вёл себя смиренно, везде оказывался к месту, всем пособлял; никто на него ни разу не осердился.
Загадывал иметь особое послушание гробового при мощах преподобного Филиппа, сто лет назад бывшего здесь игуменом и почитаемого в монастыре; но обетникам такие почести не полагались.
