Ничего тем бердышом он не делал: упёр древком в землю, лезвием к себе.
Стрелец, так и стоявший перед ним, пытался вздохнуть раззявленным ртом.
Растопырив руки, набычился и, еле собравшись с духом, сделал к Степану шаг. Степан, так и упираясь концом бердыша в землю, качнул древком, глухо ударив стрельца по лбу.
– Трудник у стрельца бердыш забрал!.. – ошарашенно воскликнул один из бегущих впереди митрополита иноков.
Степан мягко толкнул бердыш стрельцу в руки. Тот едва поймал оружие в объятия, распахнутые так широко, будто ему валилась на грудь сосна.
Легко повернувшись на звук приближающихся шагов, Степан мигом пал ниц.
Увидев синий саккос митрополита, а также множество разноцветных, в том числе и жёлтых сапог, бегущих со всех сторон, Степан отчётливо крикнул в землю:
– Трудник Стёпка, с Дона паломник! Государевым изволеньем отпущенный с Дона! – и, опережая, пока не начали бить, так же звонко добавил: – Годовалый обет исполняю в память об отце! Разина Тимошки сын я, черкасской старшины казака, пораненного смертно с погаными в битве.
Ноги, спотыкаясь, стали подле и перетаптывались, ожидали митрополитова знака.
Синий саккос удалился. За ним последовали другие сапоги, накидки, длинные кафтаны.
Степан разглядывал траву, ожидая удара в бок.
…раздались торопливые шаги. Степана схватили за воротник. Поспешно поднялся. Перехватив за локоть, его торопливо повлёк монастырский инок, уговаривая:
– Торопись же!.. Велел привести тебя!
Губы инока прыгали, и рука, даже сквозь рубаху чуялось, была по-рыбьему холодна.
Никон и соловецкий игумен стояли посреди монастырского двора, у рябины. Игумен сжимал деревянный посох с верхом из резной кости, с другой же руки свисала лестовка. Никон был в белом клобуке, игумен – в чёрном.
Подле них – в палиях и каптырях соборные старцы и келарь. У келаря ряса была оторочена чёрным мехом.
Договорив, Никон и не кивнул даже, чтоб подвели Степана: ближние сами догадались. Игумен отступил.
Степана толкнули в спину. Кланяясь, подошёл под благословение.
Никон был не благорасположен и не строг. Прямой, на голову выше Степана, смотрел без чувства.
– А ну как стрелец срубил бы тебя? – спросил негромко.
– Без вины б, владыко, погиб я.
Никон покачал головой: люди, люди…
– Несноровистый воин попался тебе?
Степан вздохнул, ища честные слова.
– Не первый год, видно, без ратного дела иные из них, владыко, – пояснил. – Воитель – что монах. Монах, ежели не молится – уже и не монах, а нахлебник при монастыре. Воитель, когда носит бердыш, забыв его пользовать, – никому не страшен.
Никон, сощурившись, оглядывал Степана.
– Сказываешь, родовой казак, не беглый?
– Родовой, владыко.
– И на поиски ходил к поганым?
– Ходил многократно, владыко, – ответил, склонив голову, и чувствуя вопросительный взгляд Никона, добавил: – …и под Азов, и в крымские земли, и в Османские земли, и в поле ищем поганых неустанно.
– А запорожцы-сечевики дружны ли с вами?
– На всякие поиски, во славу веры християнской, дабы постоять за Дом Пресвятой Богородицы, – ходим вместе с братами-сечевиками и морем, и полем.
Никон, словно в нетерпении, несколько раз переставил посох.
– А на брань их с посполитной унией и шляхетством – пойдёте ли?
– Ходят и сейчас на ляцкие украйны охотники с Дона, владыко. Всякий казак ведает: братьев-малороссов следует из шляхетства высвобождать, и с унией – не мириться. А и с погаными не давать сечевикам злых союзов держать. Однако ж Войско Донское верно государю московскому, и ждёт слова высочайшего: повелит его величество Алексей Михайлович – и всё войско уйдёт к сечевикам, к малороссам, и станет с ними заедино…
Никон покивал задумчиво:
– …казаки досужи, верны Христу, верны царствию, но священник ваш Куприян вне патриаршеского пригляда пребывает.
Степан поразился, что митрополит знает имя черкасского попа, и удивления нарочито не скрыл, и то удивление Никон заметил, а нарочитость – нет.
– Поп пьяный и развратный у вас? – спросил Никон всё так же без чувства, но всё равно было приметно, что он всерьёз любопытствует.
– Добрый пастырь, владыко, – ответил Степан, кланяясь. – Казаки б иного не потерпели.
– Хватит кланяться, стой прямо, – велел Никон. – И о чём проповедует поп ваш?
– …глаголет: казаки во Христе живут, оттого что как птицы небесные – не сеют, не жнут, не сбирают в житницы… – чуть помешкав, ответил Степан.
Никон, едва дослушав, сказал своё:
– Казаки донские, доносят, посты не блюдут, и целыми городками на исповеди не ходят…
– В черкасском во городке, – ответил Степан, – казаки боголюбивы, и возводят храм, владыко…
– Ведаю, – опять перебил Никон. – Два года как святейший Иосиф благословил вас на возведение храма Воскресения Христова… Что ж не возвели до се?
– Теперь, должно быть, и возвели, владыко.
– И табаку пристрастны при том! Табак сыплешь себе в ноздри?
– Нет, владыко.
– Табак – чёртов ладан, – брезгливо бросил Никон. – После табака Евангелие целовать – пасть сгорит.
