Рыбья чешуя обратилась на поверхности воды в грязную ряску.
Напоминал себе утку.
Топтался и приплясывал, разгоняя едва сходящую – будто под ямой лежал огромный камень – воду.
Подошёл стражник в лисьей шапке.
Стал на краю ямы, смотрел сквозь клетки настила.
Подошёл другой, любопытствуя.
Степан продолжал свой пляс.
– Бережочек зыблеца! Да песочек сы-пле-ца! – приговаривал. – А ледочек ло-мит-ца!.. Молотцы томятца!
Вода плескала. Вздымалась со дна муть.
Грязное серебро чешуи кололось. Каменные пятки возвращали себе ток крови.
– Ино, Боже, Боже! Сотворил ты, Боже, да и небо-землю! Сотвори же, Боже, весновую службу!
Радуясь, хлопал то в ладоши, то себя по бокам.
– Не давай нам, Боже, зимовые службы! Зимовая служба – молотцам кручинна!
…долго так плясал.
Стража, потешаясь, начала хлопать, притоптывать.
…задул внезапный ветер, вздымая полы их халатов. Степана ветром ожгло по лицу, будто рыба хвостом. Тронул, оглаживая.
Глянул в ладонь: там, не тая, лежала первая снежная крупа.
Поднял глаза: обильная крупа кружилась над ямою.
Снег падал ему на лоб, на губы, на веки.
Вдруг догадался: всюду холодно, а внутри него – вовсе нет.
– А я смотрю: чего вы в лисьих шапках, как ногаи! – широко улыбаясь, прокричал Степан татарским стражникам, словно те стояли на горе. – Зима объявилася! Рано ж вроде? Или я в яме со счёту сбился дням?.. Слышьте, эй, магометки?
Стоявшие над ним не улыбались.
Развернулся и пропал один. Повременив, шагнул прочь другой.
– Чалматые! – крикнул им вслед Степан, снова начав топотанье своё. – Пожрать, ради Христа, подайте казаку!..
У ворот завыла собака.
– Иль рыбёшки помельче какой… – говорил он уже негромко, сам с собою. – Выпущу тут на волю! Будет щекотаться…
Стражники вернулись через минуту.
Вослед за ними служки, упираясь, несли с кухни огромный чан.
–
Завалили чан – хлынул кипяток.
…пока снимал рубаху, стянул со спины щедрый пласт прикипевшей к ткани кожи. Повязал дымящуюся рубаху на поясе.
Алея, как варёный рак, тянул кожаные лохмотки с плеч и боков.
Держа на вытянутых пальцах, любопытно оглядывал. Стряхивал в лужу под ногами.
Путаясь с чешуёй, кожа тонула.
Болезней всего пришлось рукам – ими успел накрыть голову.
Кисти раскраснелись в рябиновый цвет, вздуваясь лягушачьими пузырями.
Затылок на ощупь стал как бы мясной. Мясо то, если придавить перстами, хлюпало, подтекало.
На левой груди сосок будто развалился надвое.
– Изукрашен зело… – произнёс сверху знакомый голос.
Продолжая тянуть кожу с щеки, Степан вскинул бровь.
Там скалился Минька.
Руками он вцепился в перекрестья настила и, задрав зад, стоял на четвереньках, чтоб лучше разглядеть Степана.
Шея его была туго перевязана.
Минька был в дорогой фередже, в шёлковых штанах. Вырядился, как на свидание!
– Оклемался… – сказал Степан. – …чаял – подох.
Минька заулыбался, как золотым одарённый.
– Слава Аллаху, переживу тя. Сердце моё речёт мне: угожу в рай. А ты – в помойную яму свинячью…
Кожа на щеке, наконец, надорвалась, поползла. Где начиналась борода, пришлось надорвать. Степан покачал ляпком, сбросил. Приметил: с указательного пальца его пополз, свисая, как у беркута, ноготь.
Зажав палец в кулак, стянул, чтоб не мешался, ноготь напрочь.
Раскрыл кулак, желая его выронить, – а ноготь влип в ошпаренное мясо ладони.
Пришлось зубами выкусывать.
– Не ты тут ночью приходил, светил буркалами? – спросил Степан, облизываясь. – Пахло, как с тебя.
– Ночами сплю на подушках, Стёпка, – сказал Минька. – А не в своём дерьме топчуся, как ты, погляжу. Потому те и пахнет.
Степан, задрав голову, ещё раз вгляделся в Миньку.
Зубы его пожелтели. Шея была крива. Смотреть прямо Миньке теперь было неспособно. Мелко дрожа подбородком, он всё пытался выправить голову на прежнее место.
– …на крепостных стенах тебе самый раз теперь послужить бы, – рассудил Степан. – Притаился за угол – а глядишь прямо… Не вот и подстрелишь тебя… – Степан, склонившись, оглядывал свой пупок. – А ты с бабой-то как теперь? Обочь себя кладёшь, чтоб поглядеть?
– Чего мне на неё глядеть, – не обиделся Минька, усаживаясь тяжёлой задницей на решётку. – Баба на ощупь пригожа. А поглядеть на тя пришёл… Поизносился ты, Стёпка.
Степан бережно отжимал ошпаренную бороду.
– А брада так и парит до сих пор… – заметил удивлённо.
– Всем помог, а себя спасти не в силах, – цедил Минька, всё силясь повернуть дрожащую от усилий голову и сердясь на боль. – Жид твой знаешь где? Молдавана выжил из сторожки, и там заселился, беспалая тля. Разодет, как жених! Молдавана ж на скотный двор спровадил. Грек-лекарь – выкупился, про тя позабыл. А то и не помнил никогда. И лях уехал в литвинское царство, посылок не пришлёт дураку казацкому. И казаки про тя не вспомнят. И угодники твои, на деревяшках намазанные, тож забыли о тебе!.. Смирись теперь!..
Возбудившись своими речами, Минька решительно завалился на бок. Ухватился за деревянные перекрестья настила. Завис над Степаном, раскрыв рот. Изо рта торчал твёрдый кончик посеревшего языка.
