– И Куприян нас так учит, владыко, – чуть выждав, продолжил Степан смиренно. – А на службы, владыко, ходят все черкасские казаки, – и, видя, что Никон его слушает, добавил про то, о чём с послушником Антонием говорили уже не раз: – А проповедует батюшка Куприян единогласно, и все казаки слушают его проповедь прилежно.
– Единогласно? – переспросил, чуть повысив голос, Никон.
– Так он один, владыко, – опустив глаза, пояснил Степан. – Потому и единогласно.
– А на Руси проповеди слыхал ли ты?
– Заходил я по пути на обет во храмы и воронежские, и московские, и прочие, владыко.
– И что там услыхал-увидел?
– Прости, владыко. Могу, не ведая, глупое слово выронить.
– Вырони, чайки склюют.
– Во храмах тех, владыко, как на брани в копейном ломлении… будто крик стоит, и всякий другого перекрикивает. Красота убранства церквей христовых – глаз ластит. А уши – глохнут. И тесно, и смрадно, и людишки лаются меж собой, а то и раздерутся посохами, одурев от тесноты и шумоты.
Никон поморгал будто пожжёнными ресницами, и перевёл медвежий взгляд на соловецкого игумена и смиренно стоявших вкруг монахов, – но те не слышали разговора, посему отвечали на взгляд митрополита вопросительно, вкрадчиво.
Битый Степаном стрелец, оставшись за воротами монастыря, выглядывал оттуда.
– …и всё одно поп ваш Куприян патриарха не поминает на службах, и потому – беззаконен, – сказал Никон словно и не Степану, а самому себе.
– Был бы во всеуслышанье подвластен, – ответил Степан, – азовские, и крымские, и османские люди уверились бы, что казаки не своей волей, а с ведома государя шкоды творят им… И был бы оттого мир порушен меж государем московским и Руси всея, и погаными.
– Сменить бы тот мир – на погибель им, – сказал Никон. – Как о том мыслят казаки?
– Казаки мыслят так, – ответил Степан. – Надобно имать Азов, воевать крымску землю, и на Цареград идти.
Никон поиграл скулами; глаза его вспыхивали суровым любопытством.
– …знаю, что являлся на Дон тревожить крымцев князь Пожарский Семён Романович, воитель славный. Ты был ли с его войском?
– Мы ходили и своим войском, и с ним, владыко. Князь – славный воин.
– В Крымскую землю не пробился он, – продолжил Никон. – Азов ему не велено было имать, но орду согнал он – и нашествие татар ни в тот год, ни в следующий не случилось. Охолонили вы их.
Он вперился в Степана, ища подтверждения.
– Большую орду побили, владыко, – сказал Степан, – и другие досады им чинили, как и чиним во всякий год.
– Самая большая досада им – сбить их навек, и слово Христово установить повсеместно. Свет нашей веры с Цареграда. К Цареграду путь – через Азов и Таврию.
Степан согласно поклонился.
– Казаки нужны государю православному, – заключил Никон, и тронул маленькой красной рукою рябиновую ветвь. – Казаками Русь будет шириться, – чуть пригнув ту ветвь к земле и подержав, Никон отпустил её. – И ещё: как сибирскую сторону прошли казаки, так, даст бог, пора придёт, в обратную за солнцем идти нам ко всем славянским братьям во спасение им.
Степан слушал, едва дыша.
Никон скосился на казака – разумеет ли он речь его, и Степан решил вставить слово:
– В сечевики запорожские, и в донские казаки приходят и сербские люди, и болгаре, и всякие иные, и ляхи также, кои возжелали в православную веру перейти.
Никон поднял взор, глядя поверх монастырской крепости на медленные соловецкие облака и едва пробивающее их солнце.
– Благочестивый царь под солнцем один – то русский царь, – сказал, перехватив посох. – И малоросы, и сербы, и болгаре, и все славянские Христовы народы православные придут греться сим светилом… Кто твои родители? Есть в тебе иные крови, гляжу? – вдруг, сменив разговор, спросил Никон. – Кто тебя породил? Я слышал, ты кричал отцово имя.
– Отец – Тимофей, матушка в крещении – Мария.
– А до крещенья?
– Михримах, туркиня была, Царствие небесное.
– Тима и Михримах? – переспросил Никон, будто услышав знакомое созвучие.
– Да, владыко, Тимофей и Мария в крещении, Михримах в туркинях.
– И прозванием ты Разин? Откуда такое прозвание?
– Отец и дед принесли прозвание своё из доказацкой жизни.
Никон, нависая мясистым лбом, разглядывал Степана, будто тот был плодом на блюде.
– Ты не в послушники ли собрался? – спросил.
– Владыко, – решился, наконец, Степан. – Здесь, на Анзере, обитается бывший есаул и дьяк Донского Войска, Фёдор, сосланный…
Не дожидаясь окончания челобитья, Никон заключил бесстрастно:
– Не быть тебе монахом. Казаком быть.
Легко дунул Степану в лик, отгоняя нечистую силу.
Пах митрополитов выдох холодной водой, едва отогретой дыханием.
…Никон ушёл.
Осердившиеся стрельцы ухмылялись на Степана, дожидаясь, когда тот останется посередь двора один.
«Будет тебе ученье, казачок», – выказывал их насмешливый и злой вид.
Келарь подозвал двух монахов. Повелел свести Степана к рыбакам.
– И чтоб вышли в море немедля! – прикрикнул вослед.
…вернулись с рыбалки на четвёртый день митрополитова пребыванья.
Ветер задувал низко. Чайки необычайно разволновались.
Рыбаки разошлись по своим землянкам.
Степан выглядывал стрельцов, зная заранее, что, если побегут к нему – уйдёт в дебрь, не разыщут.
