– Перекрестись, и я исчезну? – попросил шёпотом. – Намалюй крест на воздусях. Разгляжу его – и напугаюся!..
Степан сложил пальцы щепотью и потянул кожу с виска.
– Как младенчик буду… свеж, – ответил Миньке, не глядя на него. – Окропили, покрестили наново, чалматые-то, эх.
Зажмурился от старанья.
…поднял похвалиться Миньке свою варёную кожуру – но того уж не было.
Барашковые тучи торопились к морю.
Московский свежун задувал. Соловецкий ветер тяжело мёл следом.
…в ночи снизошла такая темень, словно небо обернулось земной утробой.
Держа руку пред самым лицом, не различал её.
Пытался догадаться, как бы поспать ему: посреди воды почивать не выучился.
Если плечом упирался в стену – примерзала рубаха, леденели на дне ноги, сводило колени. Когда нисходила мгновенная дрёма, вдруг валился вниз – при том возникал такой переполох в сердце, будто с горы рушился.
Снова стал бродить, слыша, как хрустит ломаемый им резунец – первый легчайший ледок.
Накружившись вволю, не столько разглядел, сколько теменем учуял ходившую за ним по краю ямы тень.
Остановился, вслушиваясь.
– Не то вчерашняя псина явилась… – сказал вслух, и перекрестился, ощущая руку свою, как ледяную головню. – Чего ж волосы с меня не ползут, раз так?.. Страх утерял?
Пошёл, мерно плеская водой, кругом снова.
Теперь уж наверняка слышал: кто-то, в лад с ним, не отставая, брёл вкруг ямы.
Неприподъёмная туча сползла аспидным боком с одичалой луны.
Перекрестья настила над головою приобрели очертанья.
Заструилось в бледном сиянье снежное копошенье.
Крупа мелко-мелко заколотилась о его плечи.
Открыв рот, поймал на язык несколько снежинок. Они были жёсткими, как песок.
Возле ямы густело пятно, не пересекаемое снегом. То стоял человек.
Вытаптывая свои круги середь воды, разглядел, что пятен тех уже два.
Стал, вглядываясь: стража, что ли, веселит себя?
Пошёл дальше – стоявшие на краю ямы двинулись за ним.
Останавливался – и они останавливались.
Смирившись с их забавой, прекратил задирать голову.
…не приметил в ходьбе своей, как разгорелся окованок луны.
Вдруг различил зреньем чёрные задубевшие колени своих портов.
Вскинулся наверх – а там целый хоровод.
Вкруг ямы брели стар и млад: бабы, мужики, чада.
Были и богато разодетые, и бедные, и всякие.
Мелькали османские мужеские разноцветные минтаны и шаровары, вышитые халаты с меховой подкладкой, бёрки и богатые тюрбаны.
Тюрбанами напоминали они грибы.
На женщинах были узорчатые зибины, застёгнутые от горла до пояса на красивые пуговицы. Лица – скрыты за расшитыми яшмаками.
Тут же топтались иных земель бабы в холщовых рубахах и платьях, обряженные в головные полотенца с блёстками и кружевами. Жёсткие воротники их были расшиты бусинами, пуговицами, цепочками. Пояса же были в пышной бахроме. На бёдрах различались полотенца, изукрашенные ракушками. Лапти их, сплетённые крест-накрест, были лыковыми, а ноги окутаны белыми онучами.
Брели в свою очередь русские мужи в мурмолках, в суконных портах, в заячьих шубах мехом внутрь.
С ними мешались иные мужи – в полосатых шёлковых кафтанах, в распашных накидках без рукавов, в украшенных кружевами тюбетейках, в мягких сапогах. В бородах седых и русых, чёрных и гнедых путался снежок.
Топотали за ними бабы их в мягких жёлтых сапожках, в распашных шёлковых платьях, в полосатых жилетах, в чалмах. На лица же их были накинуты сетки из конского волоса.
…он знал в том родовом хороводе всех.
Среди того хоровода шли родители его Тимофей и Михримах.
Мать, не останавливаясь, кинула ему в яму мёрзлый кус земли.
Степан едва увернулся, решив: то игра.
Но у каждого в хороводе нежданно обнаружилась для него хоть горстка песка, хоть глиняный мякиш.
Брели и кидали, брели и кидали – лишь всплёскивала вода.
Ходьба их была беззвучной, неторопкой.
Тимофей бросил сыну такой щедрый земляной ломоть, что, отпрянувши, Степан забранился:
– Бать, ты-то куда? А ну как я в тя кину?
Хотел было, нырнув рукой, зачерпнуть землицы из-под ног: а там одна колотая взвесь.
– …ловко вам сверху-то, – пожаловался.
…не щадя, так и кидали: то в него, то мимо.
Развернулся и пошёл тому хороводу встречь, не глядя на них больше и пощад не желая.
…к утру утоптал всю воду. Стало сухо.
Явился Дамат в полосатой чалме. Долго стоял, озирая Степанову яму. Взял свою серьгу в огромную руку – погрел.
Степь, лес, деревни и городки – всё горело по-разному.
Степан уходил от степных пожаров, когда огонь, как живой, верхом на приземном ветре, торопился, жутко треща, волной сжирая травы, следом…
…и потом места те долго ещё порастали лишь бурьяном и полынью…
Видел и обходил далеко стороной лесные пожары – когда адово пламя возносится выше самого высокого храма. И несётся прочь, обезумев, зверьё…
…переживал пожары черкасские, когда выгорал весь городок, и, обвешенные оружием, которое успели похватать со стен, казаки и казачки, держа чад на руках, погоняя очумелый скот, брели, кашляя, посреди проток к Дону, чтоб не задохнуться в дыму…
То горело людское селенье.
Дымных чёрных столбов было несколько, и, лишь поднявшись, они сбивались в одну густую тучу, едва сносимую ветром.
