Полозы, путаясь и будто переливаясь, рисовали на дне витиеватые буквицы.
Степан без страха отгонял их.
Гадюка забилась в угол напротив. Подняв маленькую, красивую головку, выпускала раздвоенный язычок. Тело её, свернутое в два кольца, было недвижимо.
Степан знал, что, несмотря на жуткий вид свой, полозы безвредны. Так и не встав, позволял им биться о его пятки, хватать пальцы ног.
Задирая голову, хохотал и свистел вместе со стражей, будто то была общая их забава.
Вдруг вспомнив, начал, считая, загибать пальцы на левой руке. Часто сбивался. Смеясь, раздавал другой рукою полозам щелчки.
– Да отстань же… – ругался. – Отстань, тебе велю, настырная ты кишка… Пять дён… шесть… седьмой в яме… – и вдруг закричал так, что с лопнувшей губы его брызнула кровь: – Нынче ж Воздвиженье Креста Господня! А?
Степан поднял голову к стражникам. Они утомились шуметь и глядели молча.
– Праздник святой, слышите? – Степан перевёл взгляд на гадюку. – Нынче ты, змеенька, в спячку должна уйтить, а ты вон куда угодила…
Изловчившись, схватил одного полоза. Сжал, крепко увитый по руке до плеча, до шеи его неотвязным хвостом. …вдруг вцепился зубами – и начал, стервенея, рвать.
Охнув, стражники снова истошно заорали. В голосах их смешивался восторг со страхом.
Спеша, потянули на яму настил.
Степан вперемешку с поганой змеиною слизью ощутил во рту вкус земли.
Гадюка раскрыла маленькую злую пасть так широко, словно ей разодрали голову. Показывая зубки, готовилась ударить в голую чёрную ступню.
Фролка за год вырос и как медком налился.
Топал, переваливаясь с ноги на ногу – большая жёлто-одуванчиковая голова на тонкой шейке, – но куда охотнее ползал, оставляя после себя во дворе приметные, от колен, канавки.
Звал Ивана тятькой.
Если Иван был с ним строг, кряхтя, сползал по ступеням крыльца задом, поминутно оглядываясь – скоро ли земля.
Дальше держал путь в старый разинский курень, где жил теперь, в отсутствие Степана, Мевлюд.
По пути Фролка мог заснуть, весь в курином помёте, в одной задубевшей рубашонке, на волглой ещё земле.
Мевлюдка, завидев малого, тащил скорее к себе. Переодевал в сухое, тёплое:
– Опять поругался с тятькой Иваном?..
– Зз-ой! – мрачно делился Фролка.
– Ай, люб-ба! – отвечал Мевлюд.
…Матрёна успела за год, пока Степан ходил на богомолье, родить дочку.
– Забегала к Фролке, – рассказывал Степану Мевлюд, – по три раза на день! Да Фроська, – здесь Мевлюд перешёл на шёпот, хоть никого рядом не было, – была ей не рада, всё гнала, как увидит!.. Ныне ж Матрёна, токмо ежли на базар бежит, заглянет. Али ж молит меня привесть Фролку тудой… Полны жменьки ему, петушков да азовских сладостей, наложит, и всё ревёт, у-у… – Мевлюд передразнил Матрёну, потешно скривив круглое лицо.
Нестриженый, раскудрявый, прехороший собой, Фролка весь разговор топтался подле Степана, заходя то с одного бока, то с другого. Розовые его щёки были в чёрной, налипшей пыли и паутинках – словно леденцовая сладость с него не могла смыться никакой водою.
Степан прихватил его за горячий, пушистый затылок и поскрёб сахарную щёку.
– Тебя заварить – сироп выйдет, – засмеялся.
Фролка в ответ весело трепетал солнечными ресницами, которые, казалось, мелко стрекочут, как бабочкины, пойманные в кулак, крылья.
Мевлюд рассказал, сколько казаков сгибло в минувший год.
В числе их был и муж Грины Кочневой.
– Ноне Гринка – жёнка Прошки Жучёнкова! – выпалил Мевлюд.
– Да как так? – не поверил Степан.
– Так, – твёрдо отвечал Мевлюд. – Прошка с Кочневым Ермолаем московских купцов дурят. Сбывают церковну рухлядь им. У цыган купят, а купцам врут: то с царьградских церкв святыни. Прошка ко лжи гораздый, собака!..
…ещё рассказал Мевлюд, что поп Куприян – больше не поп.
Что новоизбранный патриах Никон прислал своей волей другого священника в черкасский городок окормлять казаков.
– А батюшка Куприян что?
– Пойду, говорит, в казаки теперь, – отвечал Мевлюд.
…рассказал также, что Иван разругался с Васькой Аляным.
Случилось такое: пили Васька с Иваном до зорьки. Аляной, едва рассвело, ушёл; Мевлюд как раз вставал.
И часа не прошло, как Васька вернулся и, встав на баляснике, в Иваново оконце затрубил в самый огромный рог, забранный Васькой на рати с азовцами.
Иван едва не вышиб с перепугу дверь. Его ж Аляной спрашивает:
– Рыбалить же ж порешили… Не прихворал, Вань?
…рассказал ещё, что у деда Лариона померла его турская бабка. Ожидали, что и он вослед преставится. А дед на девятый день, как схоронил бабку, двинул пешим в Донской монастырь.
Ванька Черноярец хотел проводить, но дед внука погнал.
В монастыре теперь – дошёл-таки.
…каждая Мевлюдова сказка была – хоть до ночи про неё говори.
Ну и проговорили.
Фролка заснул у Степана на коленях.
Степан с Мевлюдом так и сидели за столом, пока не зашёл, в ночи уже, Иван.
Степан к тому времени был собран.
…в утро на девятнадцати стругах одна тысяча семьсот казаков, и братья Разины средь них, отбыли на поиски в Сурожское море.
Между Судаком и Балаклавой – их казаки именовали Сугач и Балакны, – в прибрежном селенье взяли без боя пятьдесят крымских ясырников. Остальные жители бежали.
