Исполин не тронулся с места. Вослед им не сделал не единого выстрела.
С корабля поспешно спускали лодки.
Ясырь, видя, как удаляются стены Тиребола, выл.
Поднявшийся в рост крепкий ещё турский старик, в каисе, с непокрытой седой головой, с глазами, сияющими как раздуваемые угли, размахивая широкими рукавами, слал проклятья торопящимся к берегу лодкам, полным людей, объятых малодушием.
…впряжённые в незримые небесные оглобли, казацкие ангелы тянули на посеревших крылах воровской караван домой – за тридевять земель, в злые казацкие земли.
…Абидка, походя, пнул в яму селёдочный хвост.
–
Никому не ответив, Абид ушёл в сторону конюшен.
– …спаси Бог тебя, душа чалматая… Рабби сени хорусын… – сказал, с трудом разлепив губы, Степан.
Язык еле слушался, отяжелев.
Бережно, как хрустальный, поднял хвост с земли. Ласково подул на прилипший песок.
– Рыба белуга… не для всякого друга… – пояснил сам себе. – …дело такое.
На хвосте остался ляпок тёмного мясца.
– Как соловецкая… селёдочка-то… брат Антоний… Тебя постригли, поди, уже? Вот и я пощусь, братенька. А нынче согрешу.
Степан качнул ладонью, сгоняя сидящих на руке мух. Нехотя взлетели – и тут же, сытые, уселись на него снова.
…на дне ямы его неустанно копошились мушиные стаи: питались дохлыми полозами.
Ослабшая гадюка, сбившись в жалкий глубочек, дремала.
Тут же тосковали два потерявшихся лягушонка.
Степан приблизился лицом к селёдочному хвосту, вдыхая его запах.
Соль, море…
Одними губами потянул малый селёдочный кусочек к себе.
Вся его плоть разом откликнулась.
По ожившему и наполнившемуся слюною рту он, зажмурившись, катал, чуть сдавливая, ту малость – с полноготка ломтик, – пока тот не стёрся, не стаял.
Облизался – на губах остались песчинки.
Крохотными кусочками начал откусывать и жевать передними зубами то рыбьи позвонки, то сам хрусткий хвост.
Ласковый трепет щекотался в сердце.
…скоро и то угощенье закончилось.
Оглядел свою яму: не упало ль с неба ещё чего.
…было слышно, как задувает вязкий осенний ветер, упираясь в широкие тюремные ворота.
Взвилась над ямой пыль и посыпалась яичная скорлупа, где-то даже с остатком белка.
Степан, ползая меж дохлых полозов на четвереньках, собрал всё в ладонь.
Гадюка проснулась, зашевелилась.
– Спи, спи, детонька, – сказал.
…глядел на скорлупки, словно ему отсы́пали жемчуга.
Клал на язык, дивясь: какой добрый нынче день.
Тихо-тихо давил скорлупу.
…в ночи явилась к яме беременная, в драном тряпье, баба.
Раскачивалась на тонких ногах, кривляясь на удивленье большим и неразборчивым, похожим на козье вымя, лицом.
Била по голому обвислому животу, как по бубну.
Руки её казались исхудалыми и непотребно длинными, будто бы с двумя локтями каждая.
Порой по-молодому, как девка в холодной воде, взвизгивала.
Кожа на животе была словно старая холстина – в истлевших нитях, не то жилах.
Сквозь кожу светился синий, как окованок, плод.
Стала приплясывать. Бесстыже приседала – и тут же, по-жабьему, вспрыгивала.
Младенец бился во все стороны, цепляясь за пуповину.
Баба разгоняла себя, задыхалась, а стражи всё не было.
Младенец выглядывал сквозь прорехи живота глазом кошака с горящего древа. Рожица его была в осклизлой крови. На губах пузырилось, лопалось. С подбородка сопливо отекало.
…очнулся, истошно кашляя.
Дрожа ногами, снова напугал гадюку: та ожила, раскрыла мелкую пасть.
Взлетели потревоженные мухи.
– Умру… дело заобыклое… – сказал Степан, громко сморкаясь.
Протёр кулаками глаза.
Сплюнул азовскую пыль.
Над ямой торчал, как гвоздём прибитый, бесноватый месяц.
– Мной беременна… смерть-то… – пояснил Степан.
– Азов, поганый город, лишай на донском глазу, каменный мухомор, волдырь замшелый, булыжная жаба, чёртов нетопырь! – ругался шёпотом Степан.
К Азову текли все облака с московской стороны. В Азов бились, теряя разбег, московские ветры. Вся идущая по течению рыба заплывала к Азову в пасть.
На шее казацкой висел тот город камнем. Стоящий враскоряку, как эмин, над казацкой волей, дожёвывал ещё одного казака.
– Чёртовы бояре! – зарыдал Степан бесслёзно. – Чтоб зенки ваши скучные склевали вороны! Когда вы б приняли под власть московскую Азов – я б и не догнивал тут! Кто ж вам присоветовал такое, сквалыжные души?
Степан огляделся, ища ответа.
На стенах, длинные, как коровьи глисты, налипли, заснув, сороконожки.
– А не сам ли?! – прошептал Степан. – Не тот ли, что с трона глядит и в небеси, и вглыбь земли? И на все четыре стороны зрит, как козодой?.. Во все зрит, да не углядел, как в позорной яме православная душа дотлевает?..
…в смачных Степановых плевках виднелись так и не прожёванные скорлупки.
На мёртвых полозах копошились опарыши; им предстояло сожрать и Степана.
