Море стало неспокойно – и казаки заночевали в пустом селенье.
Степан с Иваном, да Серёга Кривой заселились в длинную, с плоской крышею, татарскую избу, прислонённую задом к горе.
Лишь первый час там пахло чужой жизнью, но скоро её перебили иные запахи: пороха, дёгтя, пота.
…как настало утро, приметили на коричневой горе собравшееся в окрестностях ополчение: под две сотни пеших, при топорах и пиках, иные с луками, и с ними три десятка конных татар, должно быть, прибывших из глубинных земель Таврии.
Казаки не слишком опасались.
Окажись крымцев слишком много, подожгли б деревню и ушли морем вдоль берегов.
Если кто из крымских охотников приближался на выстрел – казаки били с луков и ружей.
Крымчаки кричали с гор, ругань сносило ветром.
Казаки дразнили их, но вскоре та забава прискучила.
Расставив караулы, вовсе забыли про татар.
…непогодь миновала.
Солнце парило, раздувая огромные раскалённые щёки.
Струилась синяя рябь моря. Мрели заросли дикого винограда. Высились тонкие тополи.
Дробно, как жестяные бубенцы, трещали цикады.
Ярко-зелёные виноградники напоминали баранов, идущих друг за другом в гору.
Казаки зажили как местные.
Развязали баб-ясырок, велев готовить казакам татарские угощения и ухаживать за скотиной, чтоб не орала.
Носили войлочные, найденные в избах шляпы. Рылись в крохотных татарских сарайчиках, постигая, какое у них здесь хозяйство.
Во всякое утро море заново выходило из тумана, расстилая свои бирюзовые покрывала. Берега здесь были усеяны галькой. Тишайшие морские воды полнились крабами и всякой рыбой, видной на большой глубине.
Мир лежал благостен и чуден.
Скрипели ветряные мельницы.
Разодетые в яркие одежды ясырки месили в огромных тополиных корытах тесто. Пекли казакам хлеб в куполообразных печах, пристроенных к домам. Готовили кобете и бурму.
Хлеб лежал в медных тазах и, остывая, пах.
В плетёных корзинах ясырки носили снедь до казачьих караулов.
С гор, недвижимые, глядели на них отцы, мужья, чада.
Ветер едва задувал. Каждая улочка становилась к полудню будто казан на огне.
Никогда не оставаясь без дела, татарки сушили яблоки, сливы – уже не для себя, а для тех, кто вернётся в селенье, когда их уворуют отсюда навек.
…полуголые, грея жуткие раны свои, казаки сидели у моря, ленясь даже перешучиваться. Пили кислое ледяное молоко. Лакомились мёдом. Курили татарские трубки.
Словно очутились заживо в раю – и расхотели возвращаться обратно.
Глядели на далёкие, переливающиеся всеми цветами яшмы, скалы, испещрённые жуткими лиловыми трещинами. На кривые сосны, невесть как прижившиеся на этих скалах.
Устав от жары, разбредались по татарским домам, отсыпались впрок.
…другие же, взяв ясырных рыбаков, уходили на рыбный лов. Степан – тоже; сидя в лодке, вглядывался в чудесные берега, вспоминая: в сю зиму он бил на льдинах тюленей – запасал мясо для соловецких монахов, а теперь дивился, как, вдруг явившиеся, перекатываются по волнам, словно крутя подводную мельницу, дельфины.
…вечером жарили на крымском каменистом берегу рыбу.
Без вина осовелые, лоснящиеся от жира, казаки молча смотрели на обильную звёздную икру. Шумели кипарисы. Море перекатывало голыши, как тяжёлую свинцовую дробь. Горы, казалось, становились ближе, окружая селенье.
…в очередное утро казаки исчезли, как и не было их.
Медленно, ожидая подвоха, татары спустились по нескольким тропкам с гор.
Встали у самого края селенья, вглядываясь, слушая, принюхиваясь.
Одинокая, блея, бегала недоенная с утра коза.
…казаки переплывали из тумана в туман, подходя к берегам, лишь чтобы набрать пресной воды.
Исхудавшие, молчаливые, безоговорочно доверявшие чутью атамана, шли неделю за неделей вдоль черноморской суши, редко курившейся далёкими дымками. Там обитали люди, в каждой своей молитве просившие создателя, чтоб не явились дьявольские слуги – казаки.
Молитвы те, должно быть, оказались сильны в османском городе Трапезунде, что именовался у казаков Трабзоном, – оттого, что в день казачьего броска вдруг забил с берега неукротимый встречный ветер, и не дал им пристать.
…казаки двинулись дальше вдоль побережья к Тиреболу-городу, и на самой зорьке выкатились из своей преисподней в предместье его.
…снова с грохотом ломались двери, визжали люди, громыхала посуда, безумела скотина.
Степан не успел заметить, как, когда Кривой свернул в проулок.
…в проулке Кривой столкнулся лицом к лицу с огромным османом.
Сшиблись саблями – клинок Кривого тут же разломился надвое.
Тогда он, костлявым зверем, бросился чалматому на грудь. Скатились с дороги в кустарник…
– Кривой пропал! – крикнул Степан брату.
Вернулся обратно.
Встал, озирая проулок, и скоро расслышал человеческое мычанье.
В густой траве меж поломанного кустарника видна была могучая спина османа. Спину потряхивало, как если бы осман, лёжа на животе, смеялся. Крови на спине и вокруг было не углядеть.
Подскочив, Степан всадил до рукояти нож осману меж рёбер.
Едва хватило сил свалить тяжёлого как бык османа на бок.
Под ним лежал окровавленный Серёга. Вся остроносая морда его, показалось, была свезена и смята, а рот полнился мясной кашей. Выпучив глаза, Кривой захлёбывался.
