Казаки заспорили: ходить в крымские земли государь-милостивец наложил престрогий запрет, до Цареграда идти такой ораве было не на чем, а обратно русь не погонишь.
– …на Азов! – кричали то здесь, то там.
– Нас с три тысячи нынче! Возьмём, да сроем его!
– Круг нужон! Как круг порешит!..
…созвали круг.
…накрыли столы у Дона.
Потчевались кулешом, курятиной, тёплыми хлебами с запечёнными в них яйцами. Запивали квасом.
Нового черкасского попа не было – ушёл со станицей в Москву, – потому молебен прочитал выбранный походным атаманом Наум.
Куприян, стоя в строю, помогал ему одними губами.
Казаков было столько же, сколь в тот великий поход, когда проломили чёртов город, забрав его под казачью руку.
Оттого иные хорохорились: раз и атаманы, и есаулы, и казаки многие те же, что и были тогда, – как не взять того Азова?
Стоя у тверёзого стола, Прошка Жучёнков, в стародавний поход на Азов по малолетству не ходивший, поучал голутву так, будто был там. Слушали его, навострив уши, не дыша.
Другие тянулись к Аляному. Тот наставлял безо всякого намёка на шутейство:
– Куприян-то у нас токмо для вида расстрига – так-то он и есть поп. Мы его завсегда наперёд пускаем. Не то, чтоб без жалости к нему, просто попу нашему и не станется ничё: и капканы, и всякие хитрые ловушки татарские – всё обходит. Ядры мимо него летят, картечи, стрелы… Вы за ним гуськом топочите – и вас минует. Лишь бы не слишком длинный хвост, а то на всех Куприянова чуда не достанет. А так сами всё скоро узрите: идёт, молится, – и сама земля пред ним расступается, как пред Моисеем море.
– …и манна сверху сыпется, – мрачно добавил Иван Разин.
…уходили – конными, а кто на стругах, – когда в гущах верб уже начали распеваться соловьи.
…пока добирались, азовские предместья обезлюдели. Добро успели повыгрести. Должно быть, заранее выглядели азовские караулы приближающуюся беду. Лодки и карбасы татарские ушли в море.
Голодная русь и хохлачи лазили по опустелым саманным домам.
Поломали со зла все глиняные заборы. Перебили цепных собак. Расхватали рыбачьи снасти.
Лазили по брошенной, со свёрнутыми парусами, галере. Похватав там, что возможно, и сняв паруса, – подожгли.
Затрещало на всю округу. Вода бесновато краснела. Неслись в небо искры.
Янычары со стен озирали творимый разор.
Русь, задирая бороды и крестясь, опасливо оглядывала жуткие азовские башни.
Над огромными пушечными жерлами горели фитили.
– На такую, даже если б не палят оттель, забираться боязно, – делились меж собой. – А как палят?.. Да с пушек?..
Обильно виднелись, то сбираясь, то рассыпаясь по стенам, красные янычаровы шапки.
Голутва с надеждой косилась на Куприяна, хоть и не слишком поверив Аляному, а всё не желая упускать расстригу из вида.
Круглоглазого высокого Наума было видно то здесь, то там.
Самый вид его являл убеждённость казачью в том, что порухи им не будет никакой.
…рыскари донесли весть: в двух днях от Азова кочуют ногаи – улус в две тысячи кибиток, богатый.
Наум с есаулами порешили: оставить под стенами Азова казачью сотню и всю тысячу наброда с руських украин.
Конным же – идти за ногаями.
При пересчёте конных всё одно оказалось меньше, чем улусных ногаев, но про такое казаки и не думали никогда.
…в оставшейся при азовских стенах сотне был Аляной.
Сидел у костра, поставив босые ноги едва ли не в огонь; глядел, как сбираются братья Разины.
Неспешно напутствовал:
– Жениться надумал, детушки… Как гляну на Иванову Фроську – мочи нет: скучаю по жёнке… Везите мне ясырку, братики-атаманы!.. Всю в рублях московских и в монистах… Чтоб, ежели убегает, гремела, а то сослепу не поймаю…
У Аляного, несмотря на годы, по-прежнему весело трепетали светлые ресницы: лишь так и возможно было угадать, что он потешается.
– Однако ж челом бью вам, детушки… – говорил Аляной. – Сам не решуся, а вы смогёте… Отрежьте ей, как сюда пойдёте, язык. Вань? Аль хоть ты, Стёп. Жёнка нужна, но – бессловесна.
От близкого огня лоб Аляного лоснился. Он подкидывал рубленый сухостой, готовясь творить ушицу.
– Если ласкова ко мне – шипеть станет, – продолжал, всё так же суровясь лицом, Аляной. – Если голодно – мычать. Мне того и достанет. А?.. Эх. Аку-у-уля…
Шумел сбор, ржали кони. Раздавался – отовсюду слышимый – густой голос атамана Наума.
День стоял синий-синий. Воздух был мягкий-мягкий.
Голутва таскала бредни по камышам и крикливо материлась.
…возвращались спустя четыре дня.
Вечерело уже, когда завидели азовские стены.
Словно лохмотья пепла, кружили, крича, несчётные птицы над казачьим станом.
На стану не горело ни одного огня.
Дозорцы, высланные разведать, вернулись намётом.
Сказали: беда.
…потянуло ветром.
Из-под азовских стен наползал сытый смертячий дух.
…ещё подходя, расслышали тишайший благостный звон.
Сквозь звон тот, будто бы из-под земли, пробивался слабый, стенающий плач.
…подошли ближе.
Показалось: пока их не было, здесь успели высадить преогромный невиданный сад.
…берег – до самых предместий – был сплошь уставлен колами.
Того частокола хватило б Черкасск обнести.
На каждом колу сидело по страдальцу.
