Всех казнённых – мужиков с московских украйн, хохлачей, донцев – обвешали азовские люди колокольцами и монистами. Кому на шею, кому на руку, кому на срамные места.
От всякого порыва ветра, и от шевеленья умирающих, – тёк подлый, насмешливый звон.
Вдруг с азовских стен, как при подходе посольских или иных дорогих гостей, завопили трубы, загрохотали барабаны, затрещали трещотки, загудели литавры…
Хамливо сплюнула ядро пушка.
Поползли вверх османские знамёна.
– Алла! – заорали на стенах и башнях, на крышах и минаретах. – Алла-а-а-а!..
Клекоча и вскаркивая, полетели обожравшиеся птицы с жуткого сада.
…вопль и грохот на стенах смолк разом, как оборвали.
Тут же снова, только ещё жутче, стали слышимы стенанья раздираемых колами.
– Заберите нас, братыньки! – крикнул кто-то с кола.
Тут же крик тот перешёл в болезненный, стервенеющий, многогласый ор.
Будто весь сад ожил и возопил.
…на самой ближней азовской башне вспыхнули многие факелы.
Янычарский ага, держа на вытянутой руке за волосы, вынес – так, чтоб разглядели снизу, – отрубленную голову.
– То Пашка! Чесночихин! – угадал кто-то.
– Алла-а-а!.. – снова завыл Азов всеми живыми голосами и каждым камнем своим.
…всё было ясным, как свет Господень.
Янычары, угадав со стен, что войско, оставленное у Азова, – к брани непригодно, на вылазке скоро смяли оставленную голутву.
Мужики, дрогнув, побежали.
Казачья сотня на том бою полегла вся.
Пехом спасавшихся, прятавшихся в камышах, да в травах, да в оврагах, – скоро повыловили. На арканах тащили обратно.
…у берега азовские люди уже острили сияющие колы.
…труд казачий в ту ночь был кромешный, пахучий.
Окутанные смрадом, в малиновых потёках заходящего солнца, а потом и в ночи, в свете многих костров, со слипшимися от крови и слизи руками, казаки валили, пилили, рубили сад.
Обрезали чёртовы колокольца, так и продолжавшие звенеть.
Всё то время со стен азовских надрывно ревели и верещали азовские люди – и жёнки, и чада, и старики, – собравшиеся всем городом.
…но все те часы, отовсюду, куда бы ни шёл Степан, слышал он перекрикивавший весь осатанелый ор, страшный голос Куприяна:
– Воткнул на вертел, ягнока своего! Хочу кричать, как ласточка до Тебя, а блею бараном!..
Задохнувшись, Куприян совсем ненадолго умолкал, но, тут же, надсадный, взвивался голос его снова:
– Пред ликом твоим, Господи, ходил верно! Узришь ли слёзы мои теперь?.. Разве ж я тебе яблоня? Куда ты усадил меня на сук? Разве ж я в огород к Тебе залез, что так постыдно распят! Не вдоль, а внутрь!.. Разве ж то я выслужил, чтоб бубенцом на уде звенеть Тебе?..
Захлебнувшись, Куприян откашливался. Бормоча неразборчиво, ныл. Вдруг снова кричал неистово:
– Кто ж там на стенах хохочет, Господи? Чего ж ты не плюнешь огнем в их пасти? Чего ж души их не спепелишь? Оттого, что по грехам нашим тот Азов? А?..
Кол Куприяна начали рубить.
– Так сказал бы!.. С каких азов… учить нам про Азов Твой! – рыдал Куприян. – Сказал бы на ухо! Пока я приподнят! К тебе!.. Пока я меж мёртвым… и меж живым… воткнут в землю, как черенок!.. Сказал бы, а я бы шепнул всем им! Деточкам!.. Маловерам…
…расстригу на расстеленном, в бурых пятнах, обрезке галерного паруса потащили к стругу.
– Матушке моей в Ряжске… – просил он, – …матушке моей… скажите ей, что… что помер пристойно… Матушка!.. То – не я!..
…к утру в том вырубленном саду едва возможно было ходить: увязали, чавкая, едва не по колено в кровавой, навозной топи.
Истекающее воинство загрузили в струги.
Край неба набух. Солнце, ожирнев малиновым светом, будто разогретое варенье, пучилось, закипая.
…шли, не оглядываясь, против течения, оставляя азовские башни, каланчи, минареты.
За стенами города мерно ударяли в огромный барабан.
Утренний пар мешался с утробным.
Из покалеченных непрестанно текло.
С каждого струга плескали за борт густую, будто перемешанную с глиной, жижу.
За стругами тянулись утренние, серебрящиеся рыбьи косяки.
Многие из покалеченных ещё были живы. Как рыбы, раскрывали рты. Им ослабоняли боль.
…молодой черкас, видя, что творится подле него, громко заголосил:
– Не губите, православные! Выживу! Христом Богом клянуся! Помилуйте, родимцы!..
У него подтекало сразу и меж голых, кровавых ног, и сквозь хлюпающую бочину. И сквозь красные зубы плескало тоже.
Сидевший подле него Серёга Кривой шепнул:
– Утишься, малой, утишься… – и мягко, как в творог, зарезал его в самое сердце.
Отмучившийся Куприян оловянно глядел в чистые облака.
Над его ссохшейся, вздыбившейся красной бородой кружила стрекоза.
…Аляного среди сгибших не нашли.
Один и тот же сон изводил его теперь по несколько раз на дню, и в ночи тоже.
Едва, сморённый гладом, жаждой, непреходящим ознобом, забывался, – видел голубя.
Во сне было ясно: голубя прислал Иван. И всё донское казачество, низовое и верховое, и все други его, побратимы, односумы – знали про ту птицу.
Возвратному сизому голубю было порученье разыскать Степана.
Он кружил над Азовом, видя красные шапки янычар, сонных греков у кофеен, коз в овраге, табун лошадей, который гнали ногаи на рынок, змей в садах.
