Степан перевернулся на спину.
…наплывали ивовые ветви, стебли дикого винограда, слёзы.
…повозка, грохоча, прокатила по опущенному помосту, висевшему на огромных железных цепях.
Степан поднялся, усаживаясь.
Держась за бока повозки, озирал башни покидаемого Азова.
С каждой минутой вид открывался всё шире и просторней.
В правой стороне, угадал Степан, они сидели с казаками в туре.
За пожжёнными камышами купались с Иваном.
У башни слева янычарский ага поднял за волосы голову Павла Чесночихина.
Растоптанной тропкой волочили Куприяна к стругу.
Как неотвязный паломник, он исходил здесь всё.
Был, помимо воли, допущен на моленье и пост.
…миновав предместья, двинулись по дороге к Окупному яру.
– Господи Спасе мой… – сказал Степан. – Святый мой.
Приметил по дрогнувшему плечу, что Абид расслышал.
На развилке, где дорога уходила на яр, они повернули к воде.
Издали были видны многие воинские люди: конные ногаи в коротких штанах из овчины, обшитых снизу кожей, в бешметах нараспашку, в кожаных чувяках, янычары – конные и пешие – в красных кереях.
За камышовой порослью показался, весь в пёстрой ряби, Дон.
У самого берега виднелся казачий стружок.
Посреди стружка в лазоревом зипуне, с двумя пистолями за кушаком, стоял брат Иван.
Абид, цокая, разворачивал повозку задом к Дону.
Иван, чуть дрогнув, узнал в полуголом, худом, с грязной бородой и всклокоченными волосами сиромахе – брата.
Степан сжимал в кулаке нагрудный крестик.
Одними губами произнёс:
– Се я, брат.
Раскрыл кулак и поцеловал тёплую медь Спасителя.
У сопца сидел Серёга Кривой, глядя на другой берег.
Поднявшись, помахал кому-то шапкой и трижды коротко свистнул.
С того берега тут же отчалила и резво пошла изукрашенная азовская ладья.
–
Степан, коснувшись ступнями травы, спустил на землю лёгкое тело своё.
Пошёл, ни на кого не глядя, к стругу. Земля качалась, будто вода.
Черноярец и Трухметов, встречая его, подхватили под локти.
Помогли взойти в струг, устеленный медвежьими шкурами.
Степан уселся, вытянув распухшие, страшные, как коренья, ноги.
Черноярец и Трухметов толкнули стружок.
Они отчалили и заскользили прочь.
В богатой, шедшей им навстречу ладье сидел турский старик с прямым лицом и большими, как у лося, глазами. Осанка его была величественна.
Из-под белой ермолки-такке на плечи ниспадали белые волосы.
Серая, в белых седых клоках борода его косматилась.
…Иван не спрашивал ни о чём.
Все молчали.
Степан, не шевелясь, смотрел вдаль, видя несчётные облака, синь, степь.
…спустя час пристали к берегу.
Скинул тряпьё своё.
Распахнув руки, вошёл, нагой, в Дон.
…принесли мочало, щёлок в лужёном медном сосуде.
Долго, без пощад, тёр себя. Прах ссыпался кусками, как с глиняной стены. Остро торчали кости.
Отирался потом большим, со взрослого казака, рушником.
Иван остриг ему волосы, бороду. Крепко протёр голову водкой.
Подал новое платье: порты, рубаху, шерстяные чулки, чирики.
Одевшись, Степан повернулся к брату.
Обнял его.
Обнял Ивана Черноярца. Обнял Серёгу Кривого. Обнял Нимку Трухметова. Обнял Фрола Минаева. Обнял серба Горана.
Ему поднесли чашу вина.
Пригубив, тут же заслышал в себе шум: так шумела степь, отзываясь на первый порыв зачинающегося дождя.
Съел варёное яйцо, облизывая с губ жёлтые крохи. Отломил с ноготок лепёшки.
Больше ничего не желал теперь.
…позапрошлое возвращалось к нему с каждым взмахом вёсел, и сам он возвращался к себе.
Длинные тени верб, дрожавшие на воде.
Коричневые махры черкасских камышей.
Вдруг донёсшийся колокольный звон, звавший к вечере.
…сойдя со струга, Степан стал на колени, перекрестился и поцеловал свою землю.
Поднявшись, произнёс:
– Степан, сын Тимофеев, Войска Донского казак вернулся с азовской неволи. Веры Христовой не предал, дел войсковых в полону – не раскрыл, в том слову верен.
Ночью под моргающей лампадкой сидели с Иваном в старом разинском курене.
Стол был уставлен блюдами с остывшей томлёной бараниной и щербой-варениной.
Степан помалу жевал квашеную капустку, щипал каравай.
Он будто пребывал под водою и видел лампадку, как звезду со дна.
Иван вглядывался в Степаново лицо.
Обменявшись несколькими словами, они надолго умолкали.
Молчание не тяготило их, как не тяготит зверей и рыб.
– Тутай тебя предал, – сказал Иван совсем тихо.
– Привёл ногайских людей, по сговору, – ответил Степан.
– Помнишь, Тутая не было две седмицы? Накануне, как полонили тебя. Сказывал тогда, что ходил на Царицын. Ни в одном казачьем городке не видали его. Вниз ходил, к ногаям, к Алсын-мирзе, – сказал Иван.
Степан бережно отжимал зубами капустный лепесток. Тихо пьянился той капусткой.
– Где мирза ныне? – спросил.
– Алсын в Таврию откочевал, – сказал Иван. – А Тутая в Азове видали. На площади, когда казнь была. И на ясырь-базаре, где тебя торговали…
Степан дрогнул губой: эх, Тутай, иудины очи твои – любоваться приходил.
– …сказывали, тебя за колдуна там посчитали, в чепях держали? – спросил, погодя, Иван.
Из красного угла смотрела Богоматерь.
Степан покачал головой: люди, люди.
