…то была сладостная глухота.
…вдруг пахло с Иванова куреня свежим хлебом, и тёплый дух тот мешался с запахом сырой травы, сырой земли, сырого дерева.
И он дивился осознанию того, что мог теперь вкусить всякой пищи – никто не запретит, не отнимет, не надсмеётся.
…забега́ла Матрёна. Приносила Фролке самых поздних груш и яблок. Обнимала Степана – и чуть дольше, чем возможно, не отпускала, словно с ним прижимала к себе сразу и Тимофея, и всё своё канувшее прошлое.
Начинала не пойми что рассказывать, частя, как частила всегда, и вдруг, оборвав себя на полуслове, плакала.
Мевлюд тогда тянул:
– Прохудила-а-ась, гляди!.. – и предлагал выйти замуж за него, а своего казака бросить.
– Ставь свой курень, иди на круг, да проси! – отвечала, с ещё всхлипывающим задором в голосе, Матрёна, отирая одним сильным движеньем руки слёзы, и уже улыбаясь.
– Курень… На круг… – передразнивал Мевлюд, на татарский ломаный лад выговаривая так и не ставшие для него податливыми слова. – Приданое покажи, я погляжу…
– Стёпушка, – отвлекалась Матрёна, ловя Фролку за руку, а тот норовил вырваться, – …снова заходит дождь, гляди. Зайди хоть под крылец…
…сидел, поливаемый дождём, не отирая лица, и вставал только потому, что из-за него Фролка тоже крутился посреди вернувшегося за ними ливня, и капли, словно бы со звоном, отлетали от Фролкиного, задранного к небу, загорелого покатого лба.
…почти бесцельно бродил по Черкасску, стараясь ни с кем не встречаться.
За три улочки обходил стороной базар. Издалека крестился на церковные купола. Избегал всякого скопленья казаков.
У Дона смотрел на чёрные, старые каюки, которые в зиму пустят на дрова.
…раз кольнуло в сердце: вдруг, сквозь глухоту свою, услышал поющую на реке Устинью.
Поспешил на тот голос, как жеребёнок.
Успел пройти несколько шагов, пока сам же себя не остановил.
Мертва же Устинья.
Она умерла.
…вышел к новой черкасской кузне.
В былые времена одна была на весь Черкасск. Теперь в каждой станице было по кузне.
Сидел подле, зачарованный ударами молота.
Тихо рвал репьи с ног, с рукавов – не заметил, где нацеплял.
Звон затих.
Не здороваясь, рядом присел прогорклый, прокалённый, пропахший огнём кузнец.
Снял дымящиеся рукавицы, бросил к ногам. Пошевелил огромными пальцами.
Из дверей выглянул подмастерье.
Кузнец качнул бородой – тот сразу исчез в кузне. Скоро вынес в руках несколько малых, с половину ладони, якорцов.
Широко бросил наземь.
Упавшие якорцы криво тянули в разные стороны растопыренные, как птичьи лапы, острия. У каждого якорца было по четыре оконечника.
Подмастерье поддел один из якорцов ногою – перевернувшись, якорец всё равно тянул вверх два лапки, ухватившись за землю другими.
Поддел ещё раз. Якорцы, как их ни кидай, ни катай, неизменно топорщились остриями.
Кузнец стукнул тяжёлыми пальцами о колено: хорош, поглядели.
Подмастерье в два, не разгибаясь, замаха собрал все якорцы, унёс в кузню.
– …а мыслю, запамятовал ты, как впервой видались… – сказал кузнец.
Голос был – как ежели б колода заговорила.
Степан даже не попытался забраться в память свою.
– С Васькой, Царство Небесно, Аляным, в степи, на пути с Валуек, споймали нас; шли мы на Дон.
Степан покачал головой: да, было.
– …ещё мужики сидели у огня… – вспомнил.
– Батюшка мой и братенька его. Околели в осаду от голода, – кузнец перекрестился, при том шевелились у него на поднятой к лицу огромной руке только чёрные пальцы. – А я прижился тута.
– Колдуешь, бают, – сказал Степан.
– К чему мне… – сказал кузнец, и тут же добавил: – …казаки ить молят, и способствую, как могу. Приютили ж, нашли жёрдку середь людей. Грех не расплатиться.
Степан глядел поверх черкасских крыш.
Облака лежали ровно, как стога, и подвигались не по одному, а все разом, будто небесный свод был полем, и то поле тянули за верёвку в закат.
Там, где земля сходилась с небом, густая синева чуть дрожала, будто разгорался синий огонь.
– Вот моя те молвь, послухай… – кузнец тоже смотрел пред собою, но видя будто не даль, а лишь самую близь. – Казаком ты жить выучился. Вброд перешёл там, где потонули многие. Наречья человечьи тебе даются, словно во рту твоём рождённые. Всё вокруг по тебе, как по росту. Лететь тебе – в самую вышину. Потому сгодится для тебя всё, что другим не даётся. Тебе ж – дастся, только спроси.
В кузне застучал молоток.
– Господь научит, – сказал, отряхивая полы кафтана, Степан. – …к вечере пойду.
– Поп тебе на то, что задумал, – благословенья не даст! – сказал Степану вослед, не поднимаясь, кузнец.
Степан оглянулся.
Кузнец стянул с головы повязку, отёр ей большое закопчённое лицо.
Волос на голове его рос настойчивый, толстый.
– А я наколдую тебе, атаманушко, дорожку и в ту сторону, и в обратную, – сказал, вставая, кузнец.
Он был большой, много выше Степана. Как сорочье гнездо, торчала его густоволосая, с чёрными ушами голова.
– Пока сидел в яме, всё желал наколдовать себе то лодочку, то чаечку, чтоб унесла… – вспомнил Степан.
– Так и наколдовал же… – сказал кузнец.
…брата Ивана нашёл в конюшне.
Запустив ладонь в кормушку, следил, как овёс сыплется меж пальцев.
