Трое зашедших со Степаном тоже были безбороды.
Стеван, искоса вглядываясь, угадал ещё одного: то был старший Разин, Иван. Они встречались здесь же, накануне того, как по мену вернули казакам Степана.
Не садясь за стол, Иван прошёл к жиду.
Выслушав казака и приняв задаток, жид выглянул во двор, ища кого ему надо, и палкой растолкал спавшего в ожидании колыма татарина.
…Стеван просидел ещё с час, опиваясь яблочным, полным мошкары отваром. Стол его был липким, лицо – липким, и пальцы липли ко всему, за что бы ни брался.
Он тосковал, поминутно ожидая, что за ним сейчас явятся из Азова, и оглядывался на всякий шум. Сердце его лежало словно бы во льду.
…возвратился ездивший по казацким порученьям татарин.
Привязав коня, шёпотом, на ухо, доложился жиду.
Не подходя к Ивану, жид показал издалека, скрестив руки: не ищите вашего ясырника – он отмучился.
Истомлённый донельзя, на слабых ногах, серб отправился умыться к бочке во дворе.
Напившиеся пива казаки, выйдя в свой двор, завели разговоры с казачьим охраненьем, стоявшим на Обменном яру, как и янычары.
Ни в какие разговоры не вступавший Степан направился до отхожего места: в сколоченную из дерева гробину, поставленную на попа.
Отхожих мест на яру было два: для московских людей и для азовских. Разделённые плетнём, они стояли в десяти саженях друг от друга.
К разжёгшим свои трубочки казакам вышла из харчевни растрёпанная жёнка. Плачущим голосом выспрашивала:
– Атаманы, простите за-ради Христа! Никто ль не слыхал за мужика моего? Звать Ерёмой, волос русый, лоб вдавлен: копытом едва конь не прибил.
– Не слыхали, баба, про такого! – ответил ей самый молодой из казаков.
Она потопталась, и, будто забыв, что ей ответили, начала сызнова:
– Атаманы, простите за-ради Христа! Никто ль не слыхал за мужика моего…
– Сгинь, баба! – вдруг завопил Кривой. – Не видали таковского мужика! Который день тут срамную колготу наводишь! Всем янычанам дала уж по три раза́! Какой те муж, копытом в лоб битый, потаскухе? – облапив бабье лицо, Кривой толкнул её наземь.
…на ругань из караван-сарая вывалились сразу трое московских купчин. Янычары, любопытствуя, подошли к плетню. Глядели, скалясь, на русскую сторону.
Зашевелились полоняники в своей клети.
Отирая умытое, но всё ещё горячее и липкое лицо, Стеван почуял на себе пригляд. Оглянулся: Иван смотрит. Указал сербу глазами: подь до нужника.
Сплёвывая зацветшую воду, Стеван поспешил, куда велено.
Тут же из другого нужника вышел, будто что напевая, Степан.
Проходя мимо него, серб сбавил шаг, и услышал разборчивую сербскую речь.
–
…побиваемая Кривым, баба выла:
– Попутал, казак, попу-у-утал! Не губи дуру!.. Второй день как тут! Честная жёнка я!..
Кривой и вправду вдруг распознал, что баба – не та.
Опомнившись, помог ей подняться. Начал, совестясь, отряхивать.
Достав из-за кушака монисты, сорвал рубль. Поймав бабу за руку, вложил ей.
Та в ответ заругалась, неистовая:
– Глаз твой кривой! Да чтоб ты на оба окривел, чёртова рожа! Подавись своим рублём!..
…Степан, проходя мимо стола, где они потчевались, кинул три, с явным преизбытком, монетки.
Московские купцы, хмурясь, заметили его щедрость.
Подлетел жид, щипком, будто цапля, ухватив все монеты разом. Нацепив на длинные пальцы четыре пустые кружки, ушёл до мойки.
Казаки повскакивали на добрых лошадей. Напоследок жутко, пронзая слух, засвистели. Гикая, запропали в пыльном облаке.
…пересчитывая в который раз зажатые в кулаке монеты, жид гадал, где ж его могли ввести в обман, когда он в тройной прибыли.
Спрятал монеты за щеку.
Сидел ещё сколько-то и томился.
…наконец, как уколотый, разгадал.
Кинулся, лязгая зубами о деньги, к нужнику.
Рванул как следует, сломав деревянную вертушку, дверь на себя.
Увидел там, в круглом проёме, сброшенный сербом тюрбан, и, поверх человечьего навоза, – много земли.
Сплюнув в руку деньги, толкнул задом дверь и завопил.
Крапивно-жгучий первак оглушил так, что было невмоготу и слово сказать.
Потом тихо затрепетали перья на незримых крылах. Безо всякого усилия бренная плоть воспарила, и поплыла, не тревожа небесных волн.
Стеван был в шёлковых, Алёной поданных шароварах, в новой рубахе. Не в силах успокоиться, будто торопясь захмелеть, он запивал первак пивом, вгрызался, высоко подняв брови, в бараньи мослы, часто двигая челюстями, вдруг всё бросал и поворачивался к оконцу, словно проверяя: не сон ли всё?
В оконце видел поднимающуюся по лестнице Алёну, несущую в одной руце решето с яичками, в другой – таз с рыбой из ледника, и шёпотом сообщал Степану:
–
