– …пока тебя держали в полону, – начал вить бережную ниточку Иван, – помер гетман хохлятский – Богдан, значит, Хмель. Мы о ту пору во всех низовых городках сидели без жалованья, без зелья, без хлебных запасов – горе мыкали, животы мучили. С Москвы ж нам настрого не велели ни в Крым на поиски ходить, ни азовских людей трогать. Чего ж, гадали мы, поделати нам? Как помер Богдан – мы сами в азовские люди пустили лживый слух: идёт-де к нам жалованье втрое большее, и свинца, и зелья вдосталь. И царёва воля касаемо Азова теперь иная: бить азовских людей смертным боем… Желая наши думки разведать, затеяли тогда азовцы с нами мен. И много тогда сменяли мы своих казаков и хохлачей, или купили задёшево. Про тебя ж всякий раз вспоминали мы на мене, а они молчали. Мы ж ведали, что ты ни в Кафу, ни в Стамбул не свезён…
Иван заглянул в потухшую трубочку. Раскуривать не стал.
– Мыслю: сильно ты был надобен визиру, купившему тебя у мирзы. Эмин же твой ждал своего колыма от визира. Потому тебя не усадили на кол за злодейства твои, а всё берегли. Однако ж потому, что ты так и не побасурманился, морили тебя они. Могли и вовсе уморить. И тут иное пособило нам. Кадий азовский Наума нашего знал и кинул ему весточку. Сказал: де, азовским людям дорог мир, и надобно искать согласье меж Азовом и Черкасском. Корнила наш на те сговоры ходил с Наумом. И на сговорах тех Корнила сказывал поганым: в Азове мучает живот его крестник, и на мен его не отдают. Потому будет у казаков с азовскими людьми брань великая до той поры, пока не вернут нам нашего казака. А ежли мира желают они – пусть-де приводят того Степана на мен.
Степан удивлённо глядел в сторону Корнилова куреня: отсюда была видна его крыша.
– А мне не сказывал Корнила про то.
Иван сплюнул табак:
– А мне да.
– А пошто скрыл? – спросил Степан.
– Раскрыл бы тебе раньше, ты б совестью мучился: как мститься, когда крёстный про задумку твою не ведает, а не открыться ль и ему… А открылся бы ты – ничего б мы не содеяли, круг не дозволил бы…
– И чего ж тот кадий? – спросил Степан.
– Кадий тот, мыслю, визира не сумел уговорить тебя возвернуть. И тогда задумал он хитрость. Сойдясь с Наумом и Корнилой, тот кадий казакам обманно предался в полон. Казаки ж кинули в Азов весть: мы-де пленили кадия, да готовы свезти его на мен. А менять, передали в Азов, станем лишь на одного казака, коий у вас в яме со змеями сидит… Вот и вся сказка, Стёп.
Иван начал выбивать трубку, шумно продувая её.
Сербы примолкли – и вдруг стало совсем тихо.
– Не дед? – спросил Степан.
– Да бог с тобой, с чего он дед… – засмеялся Иван и, не в своей привычке, обняв Степана за плечо, поприжал к себе. – …баранья его борода! Турка и турка!
…пьянствовали ещё три дня.
На четвёртый Степан очнулся – и понял, что нагулялся.
Выпил кислого молока.
Сходил до Дона.
Долго нырял, будто что разыскивал на самом на дне.
Вернулся весь ясный.
Стал у калитки, глядя на Алёну.
Та, никак не выдав, что взгляд слышит, вызвала с база Афоньку. Дала ему две монетки, чтоб шёл на базар.
Кликнула чесавшего лошадь Фролку:
– Проводишь Афанасья, Фролочка? А то, боюсь, омманут на базаре-то – он только с крымчаками мастак торговаться…
Афонька фыркнул.
– Сплюнь, – велел ему явившийся Фролка, протягивая ладонь. Перепрятал монетки себе за щеку.
– Алёнка! К мамке Матрёне заглянем! – распихивая за зубами монеты и оттого не выговаривая половину букв, крикнул, выходя, Фролка.
…не глядя на Степана, с прямою спиной, мягкой походкой, как бы по неглубокой и тёплой воде, Алёна пошла к сеновалу.
Выждал с полминуты, и прошёл следом, тяжелея с каждым шагом.
…встретился с ней, как впервые, как с загаданной и сбывшейся.
И она так же приняла его.
Будто настиг виденную в детстве русалку. Только он с тех пор стал старше, а русалка, напротив, моложе. И была она не холодна, а как намылена. Но мыло то было не пенное, а масляное.
В полутьме Алёна светилась, как солнце на чёрной воде. Скользила в руках, как леденец.
Во всём, что ни делала она, не было ни озорства, ни спешки, ни жадности, а только, как за шитьём, старанье и собранность.
И лишь время от времени она вдавливала губы, лицо своё – ему в грудь, и давила вскрик свой.
Отстранялась, вздыхая: так сильная вода перебирает мелкие камни.
…вышла первой.
Явившись, всё ещё в тихом онемении, следом, застал Алёну будто бы нетронутой, незамутнённой.
Она, чуть хмурясь, накрывала на летней кухне чистую скатерть.
Глядя на Алёну, и поверить было нельзя, что малую толику времени назад она была расхристана и нага.
Чуть косящие карие глаза её глядели кротко. Лишь влажно сияющий пушок над верхней губой и чуть вспухший рот выдавали её.
Рассматривал жену, едва справляясь с собою, чтоб не зазвать её снова.
Она расслышала его взгляд.
Остановилась, дожидаясь повеленья.
– Пойду до попа… – сказал Степан. – Афоньку крестить будем…
Корнила Ходнев, как встарь, сам ни до кого теперь не ходил, не гостевал. Но всякого пришедшего казака – у себя привечал, за стол усаживал.
Ему прочили и желали атаманства. Корнила же, без лукавства и гордыни, отговаривал готовых кричать за него на кругу казаков.
