Морщины всё так же делили, как порезанное яблоко, его лицо. Оттого, как и прежде, выглядел он сразу и смеющимся, и плачущим. Серб так радовался, что Степан женат, словно тот женился на его любимой сестре.
– Же-е-е-ница! – повторял он, снова берясь за мосол и умилённо моргая.
Лишь на божницу Стеван старался не смотреть, словно Спас мог на него прикрикнуть.
Что серб побасурманился, не дивило и не печалило Степана. Почти всякий полоняник, что выбирал не сдохнуть на галерах, а перехитрить судьбу, шёл на то.
Про себя же Степан догадался: когда б не был он тумой рождённым, может, и не упирался бы насмерть.
С других же он спроса иметь не желал.
Алёна его тоже мыкалась на чужбине, не видя церковных маковок, постов не блюдя, а какому богу обращала она молитвы свои, Степан не выспрашивал. И рождённый в неволе Афонька был обрезан и некрещён. Фролка, как беспутного, водил его к черкасскому храму, чтоб Афоня смотрел, где живёт Бог истинный.
– …что там наш лекарь – добрый грек? – Степан подлил Стевану пива.
Пожав плечом, серб, пока торопливо дожёвывал, разыграл лицом целую сказку: то возводя взгляд к потолку, то скорбя, то насмешничая.
– Видзао сам га у граду (Видал его в городе. – срб.), – наконец, отвечал он, облизываясь. – Е ко и пре: лечи онэ кое чуваю за продаю, спремаю за ценкане… (Как и прежде: лечит тех, кого берегут на продажу, готовят на торг… – срб.)
– А лях Гжегож? – спросил Степан.
– Лях е збрисао у Литванию: вальда ратуе против Запорожаца и против руског цара. Или лежи у раци. Зато што је руски цар – велики цар! (Лях в Литву убыл: должно быть, воюет с запорожцами и с русским царём. Или в яме лежит. Оттого что: русский царь – великий царь! – срб.) – Стеван поднял кружку с пивом. – Руски цар – тежак е цар! Кад седнэ – нэчеш га померити! Да е Србийи таквог цара! (Русский царь – тяжёлый царь! Сядет – его не сдвинешь! Сербии бы такого царя! – срб.)
– А жид, что свистел на все птичьи голоса? Всё свистит?
– Йок, Степане. Откупио се Чифутин. Сам робовима тргуе (Нет, Степан. Выкупился жид. Сам теперь рабами торгует. – срб.), – ответил Стеван.
…застучали по крыльцу многие тяжёлые сапоги.
Растворилась сенная дверь.
Серб вскинулся, затрепетав сразу всеми морщинами, будто веря, что сейчас объявятся азовские люди и поволокут его обратно.
Шумно вошли брат Иван, Кривой, Фролка Минаев.
Вослед – Черноярец, Нимя и Горан.
На первых Стеван посмотрел опасливо, а вторым – разулыбался: эти трое встречали его у лаза. Обивали с него навоз.
…потом, на добрых лошадях, гнали намётом.
– Как было, – рассказывал всем Стеван. – А служио сам као найситнийи чиновник – язиджи! За малу плату у азовским палатама! Извршавао сам найскромние, мада досаднэ наредбе. Али због тога што я, Степане, владам писанем, чиновник койи е био за пола главе виши од мене, сваливао е на беспрекорног Србина и тескереджин посао – приликом преписиваня и преброяваня хартия. Па после приликом писаня и сланя писама коя нису од найвече важности (А служил я самым малым чиновником – язиджи! За малую плату в азовских палатах! Исполнял самые скромные, хоть и докучливые порученья. Но оттого что, Степан, владею я письмом, чиновник, который был на полголовы меня выше, перекладывал на безотказного серба работу тескереджи – при переписке и пересчёте бумаг. А затем – при написании и посылке писем не самой великой важности. – срб.), – Стеван засмеялся, вспоминая. – И саставио сам Аслин-мирзи лажно письмо, којим сам га позивао у госте код бега, и у истом письму му обечавао три хиляде ексера, кое е мирза тражио. (И составил я подложное письмо Аслын-мирзе, в котором зазвал его в гости к бею, пообещав ему в том же письме три тысячи гвоздей, о которых мирза просил. – срб.)
Алёна вынесла к столу огромную яишню.
Брови Стевана, взлетев, соединились над переносицей, а глаза стали ласковы. Утерев набежавшую слезу, он сам себя тихо успокаивал:
