Лях затих на короткое время – и нежданно, сипловато, будто у него забулькал в груди кипяток, – засмеялся:
– Пшебеглы ты, козаче. Волашь з крымским ханем войовачь, жебы крэсы нашэ од грабежи уховачь. А тэ крэсы вы натыхмяст собе зачионгнече до Руси. Нам в тым яка кожищчь? (Хитрый ты, казаче. Зовёшь с крымским ханом воевать, чтоб украины наши от грабежей спасти. А те украины вы тут же себе затянете в Русь. Нам-то в чём выгода? – пол.)
– Кожищчь твоя, вачьпане, не щеджечь в чемницы нигды венцей; чы то мала кожищчь? (Выгода твоя, пан, в темнице не сидеть боле никогда; разве мала выгода? – пол.) – снова улыбаясь, говорил Степан.
Подобревший лях, нагнувшись, ткнул его в плечо:
– Оповедз, шчваны козаче, сконд знашь ензык наш? (Расскажи, ушлый казаче, откуда знаешь язык наш?)
Степан поворошил ладонями сено вокруг себя.
– Лета долгие мои! – ответил. – Ещли з коньца зачнэ, ку почонтку до рана не здонже. Од почонтку зачнэ – бэндэ мущял попрощичь о позоставение чебе до зимы, жебыщь дослухал. (Если с конца начну, к началу до утра не успею. С начала начну – придётся попросить оставить тебя до зимы, чтоб дослушал. – пол.)
– Поведз еднак. (Скажи всё равно. – пол.)
– Шляхчанечка-полонянка у козака сонщедскего в жонках была. Ежели ласкава – по шляхэцку мувила, а розгневана – по шляхэцку клеула… Вщруд сичовцув сом и ляхы беглэ, дужо з ними хуляно. Купцы ващи зостали в Черкаску на зимэ. Ходзилищмы до них втеды: вино пили, пещни щпевали, плёнсы плёнсали, на скшипцах грали. Ляхы – свои пещни, козацы – свои. (Шляхтёнка-полонянка у соседского казака в жёнках была. Ежли ласкова – по-шляхетски говорила, а сердита – по-шляхетски ругалась… Среди сечевиков есть и ляхи беглые, много с ними гуляно. Купцы ваши остались в Черкасске на зиму. Ходили к ним тогда: вино пили, песни спевали, пляски плясали, на скрипках играли. Ляхи – свои песни, казаки – свои… – пол.)
– О!.. А и я знам, козаче, пещнь едном запороском. Послухай, чы паменташь таком… Почэкай, вина тшэба (О!.. А и я знаю, казаче, песню одну запорожскую. Слушай, помнишь ли такую… Подожди, вина нужно… – пол.), – лях резво поднялся, и во тьме ткнулся в полную корзину возле лежанки Степана. – Длячэго кошик так и не розэбралэщь муй? Чыжбыщь гардзил дарованым? (Отчего корзину так и не разобрал мою? Или брезгуешь дарёным? – пол.)
VСпрятав одну руку, по примеру отца, за пазуху, второй же, сжатой в кулак, отмахивая шаг, Степан направился к черкасской часовенке.
Поп Куприян, всегда торопливый, будто у него подгорала каша, суетился, наказывая Анкидину, как поправить слетевшую с верхней петли дверь.
Завидев Степана, отвлёкся:
– Помолиться пришёл, деточка? Иди-иди, мы не помешаем. Анкишка, открой… Открой, говорю, успеется твоя работа… Ты ведь у Разина молодший! Матушку твою, басурманку, так и не покрестил… Сколь отцу ни внушал, так и прижил детей с туркиней некрещёной, Господи милостивый. Потому и не поминаем её, вот ведь как. А Ивашку крестил! И тебя крестил! И всякого тут крестил! Столько перекрестил – на Москву хватило бы людишек! Да книг не ведём, атаманы не велят… А голубей видел, как вы жрали в пост с Ивашкой! Жду обоих, епитимью на вас наложу, басурманкины дети…
Всякому встречному казаку, и есаулам, и атаманам Куприян без опаски напоминал о многих прегрешеньях. Люди с Русии часто держали низовых казаков за маловеров, не ведавших на Дону истинных церковных распорядков.
Не смущаясь неудач своих, Куприян неустанно продолжал оборачивать казаков в кокон кропотливой своей душеспасительной заботы. Из кокона того они, как младенцы во сне, снова выпутывались – греша, не блюдя постов, не помня сроков исповедей и причастий.
Но и каялись при том неистово, и, случалось, столь щедро одаривали Куприяна, что порой он надумывал оставить беспокойный черкасский приход и возвратиться в свой Ряжск.
Но всякий раз оказачившийся поп раздумывал. И всё копил потихоньку на черкасскую церковку. И скопил бы, если б не азовское сидение, когда войсковой атаман Наум едва ль не силком забрал у попа все накопления, сказав: нам-де боле для осады надобе, а у тебя в Азове теперь, поп, аж две свои церквы.
