У Жучёнкова жила в прислугах ясырка греческих кровей, которую он и в жёны, как положено, не взял, и на торг не выставил, а всё собирался продать, да не продавал, а с недавнего времени задорого баловал ей Ивана…
За торговлю ясыркой как блядью – казаки могли выпороть, а могли и, в куль засунув, утопить. Но пройдошистый Прошка был неугомонен и безбоязнен.
…явившись под вечер к Прошкиному куреню, Степан услышал Иванов в меру злой голос: лицом к лицу стояли они у плетня.
– Аманатчик, – лениво ругался Иван. – С чего три, когда было два? Бери два алтына и ещё копейку – и сойди с пути, тебя Корнила-есаул искал, сходи к нему, спросись, где виноват…
Жучёнков посмеивался, но в торг не пускался.
Он был невысокий, сухощавый, рыжеватый, с маленькими глазками и маленьким лицом.
Будто ведомый кем-то под уздцы, Степан молча подошёл к ним.
Иван, заслышав шаги, обернулся, увидел брата – и вмиг всё понял.
Хлопнул Жучёнкову в ладонь вмиг объявившимся откуда-то третьим алтыном:
– Держи, жадоба… Идём к Минаевым. Старый Минай сына родил, поит казаков… И тя напоит. Да гляди, ежли назавтра проснёшься и ни алтына не сыщешь, заране забудь грешить на меня. Сам, скупендя, утерял…
Степан дождался, пока они, посмеиваясь, ушли, и тихо поднялся в курень.
Миновал тёмные сени.
Стараясь не слишком скрипеть, пошёл, как по хилым мосткам, почти не дыша, на трепетанье лучины.
С печки спрыгнула кошка.
На широкой лавке, зарывшись в тряпки, лежала, как можно было угадать по тонкому телу, девка.
Подошёл ближе – и разглядел тонкую переносицу, покрывало, натянутое до самых глаз, тонкие персты с обкусанными ногтями.
– Тс-с-с… До тебя пришёл…
На обратном пути Степан молчал.
Гаремная старуха ничем с Минькой не поделилась. Когда подслушивала – должно быть, не разобрала чужую речь.
…как прогрохотали по азовскому мосту, Степан дождался ближайшей яблоньки. Сорвал яблочко, грыз, поглядывая, как скоро явится червь.
Минька всё поглядывал на него.
– Мюршид возвернулся твой, – сказал доверительно, ведя своего каурого бок о бок с Цыганком. – Пора б снова повстречаться вам, Стёпка…
– Хотенье имею одно, Мехмет, – ответил Степан, скинул щелчком червя, скабежливо оглядев огрызок в руке: где б ещё малость куснуть.
– Говори, – тут же сказал Минька.
– Ты ж тоже, как ни ряди, в Русии родился… – Степан нашёл, где ещё соскоблить огрызок, и снял передними зубами последнюю мякотку.
– Ну ж, не тяни, – поторопил Минька.
– Свози меня к Иоанну Предтече, – попросил Разин, облизываясь.
– В церкву не пойдём, – отрезал Минька, и даже огляделся по сторонам.
– Да не в церкву… – моля глазами, сказал Степан. – Объеду вкруг – и всё на том.
– К чему? – всерьёз удивился Минька. – Как примешь истинную веру, Стёпка, как придёшь к Аллаху, пресвят Он и велик, – хучь каждый день броди там, как мельничный конь. Расстреножат тебя навек.
– Потом на глаза туда не покажусь, – сказал Степан. – Ныне надобе мне, Мехмет.
Минька задумался.
– …и мюршида зазовём, как свожу? – спросил, наконец.
– Так, – ответил, глядя мимо, Степан.
Цыганок прядал ушами, будто подслушивая.
– …а поехали, чего тут… – решился Минька.
Крикнул ехавших впереди них янычаров, указывая нагайкой путь. Те равнодушно свернули.
Миновали ров. По мосту зашли в Топраков-город. Там, знал Степан, азовские греки имели свой квартал.
Тут город был иным.
Татарские одежды сменились греческими – платья греков были заметно короче.
Пахло козьим сыром и сушёным кизилом.
Люди, идущие встречь, не глядели на них, а в Степане не различали тюремного сидельца.
Поползли навстречу плоские крыши мазанных глиной греческих лачуг.
Встретился крытый изогнутой черепицей, с наружными лестницами, двухэтажный дом. На лестницах его сидели чернявые отроки, глядели на всадников.
Минька, снова повеселев, рассказывал:
– …на Родосе был. В Белграде был. В Багдаде был. И в Мохаче на рать ходил. Где только моя шапка-малахай не показывалась. Каких только, Стёпка, земель не повидал… И ты повидаешь! Толмачи и с войском ходят, и с послами по морям… Корфу видел тож.
– Москву видал?
– Москву нет… – Минька осёкся. – …опять за каверзы свои? – он даже приостановил коня.
– …без подвоха спытал… – не глядя на Миньку, ответил Степан.
– Увижу ещё, – пообещал, толкнув пятками каурого, Минька.
…за деревянными домушками Степан увидел голубые стены и серебристый купол.
…вспомнил вдруг: рассказывали.
Когда имали донцы Азов, служил в сей церковке греческий поп, прозваньем Чёрный.
…казаки проломили стены и уже рубились на улицах.
Навстречу Корниле Ходневу, Аляному и батьке Тимофею, в поповском своём одеянии, выбежал тот поп; за малым его не пристрелили.
Пал на колени, взмолился не губить три дюжины янычаровых чад, коих спрятал у себя.
…на другой же день всех их перекрестил в христианскую веру.
…ведь где-то здесь и случилось то! – Степан озирался по сторонам, будто казаки могли оставить тайный знак.
…стены церкви стояли крепко, как крепостные.
– Здравствуй дедушка Иоанн, сын Захарии! – сказал шёпотом Степан и широко, вольно перекрестился.
Мало изукрашенная, дабы никого не вводить во гнев, церковка выглядела строго, как бы рубленная из скалы.
