Когда проезжали мимо круглой арки дверей в церкву, Степан загадал, чтоб кто-нибудь вышел оттуда.
…но никто дверей тех не распахнул.
– …а всё едино не брошу тебя, – попрощался, чуть шевеля губами, и проговаривая слова, всё равно ничьего слуха не достигавшие. – И ты меня не кинь…
Благообразный, с бесконечно печальными глазами муж в зелёной чалме хаджи явился на другой день.
Он был нетороплив и благорасположен к неверному.
– Бёылеликле аякларын эскиси кими йюрюмее башлар (Скоро ноги твои пойдут, как ходили до недавних дней. – тур.), – заговорил мюршид, уже не спрашивая, понимает ли его Степан. – Хара гётюрю сени аякларын? Кёле олдугыны, не япаджагына кендюн карар веремееджегини дюшюнме. Азатлык сенин эллеринде, веяхут кёле калмак. Шу иши веяхут башка иши япмак сенин элинде. Анзжак чёлек япмак аскер иши дегюлдир (Куда приведут тебя твои ноги? Напрасно думать, что ты пленён и не вправе решить, как тебе быть. Ты в силах отпустить себя на волю. Или же оставить в неволе. И пребывать в тех или иных трудах. Но не дело воину месить глину. – тур.), – увещевал он. – О коджа дюняы ишитип дхевап вережеккен бу кадар тил билен аскерюн иши кёлелерле конушмак дегилдир. (Не дело воину, знающему столько наречий, говорить с рабами, когда он может слышать великих мира сего, и отвечать им, и говорить сам. – тур.)
Степан сидел на раскладном стуле, вытянув ногу и поглядывая на неё, будто на рухлядь, которую таскал за собой повсюду.
Меж ним и мюршидом стоял пустой трёхногий столик.
Мюршид сидел на тахте.
От ковра на полу пахло влагой и прибитой пылью.
Степана чуть знобило. Под мышками у него было взмылено, и по спине непрестанно тёк пот.
Ему не хотелось, чтоб мюршид расслышал его скотский запах.
Он старался не шевелиться.
– Азовда, Кырым топракларында, султанын хюкмюнюн гечтиги бютюн иллерде ени хаята адым атан слав кавми билюрюм (И в Азове, и в Крымской земле, и во всех землях, подвластных султану, знаю славянского племени людей, преуспевших в новой жизни. – тур.), – говорил мюршид, тихо сминая пальцами раскрытых рук воздух. – Аллаху теала онлареа ени капулар ачты, гёзлерини ачуп гёрмелерини насип этти, кендиню кайбеден инсандан даха чок акыл верди (Так получилось, оттого что Аллах открыл для них множество новых дорог и даровал зоркость зрения и остроту ума куда бо́льшую, чем имел человек, пребывавший в заблуждении. – тур.), – мюршид поймал Степанов взгляд, глядя на него так, словно знал его, как свою руку. – Сен мюминлерин тилинде гюзел конушурсун! Акыллысын, узсун. Анджак кимсе сана шол гюнешюн алтында лайыгун бир макам вермеди, кендине бир сор, неден? (А ты так разумно изъясняешься на языке правоверных! Ты, вижу, наделён и рассудком, и уменьями. Но ни то, ни другое до сих пор не принесло тебе места под солнцем, достойного тебя. Спроси себя сам: отчего? – тур.)
Степан раскрыл глаза, и взгляд его означал: жажду услышать ответ.
– Себеби белли (Имеется объяснение. – тур.), – продолжил мюршид. – Кендюн ичюн танрыйы инкар этмезсин. Анжак сен сахте танрыйы инкар етмезсин. Бундандыр ки герчек олана улашамазсын. (Ты решил для себя не отречься от Бога. Но ты не отрекаешься от Бога ложного. И потому не приходишь к Богу истинному. – тур.)
Мюршид вознёс глаза ввысь.
