В июле долетела с московской стороны чёрная весть: преставился государь, царь и великий князь всея Руси Михаил Фёдорович.
У государя осталось два сына, – казаки знали о том, – и всё равно то здесь, то там заводились, расчёсывались слухи, что наследники слишком малы, а бояре – подлы, что всё теперь пойдёт по шву, что султан уже сбирает тьмы в поход до самой Москвы, и первыми на пути османовых полчищ стоять – казакам.
Пределов не имевшее царство – сразу показалось шатким.
…бил черкасский колокол. Плыл вязкий, как ил, гул. Тяготили муторные предчувствия. Жизнь лежала на боку, как хворая.
Кружили, уходя во все четыре стороны, разъезды.
Иван со Степаном ходили теперь в караулы, и видели степь всё дальше и дальше. Запоминали балки, овражки, тропки. Примерялись к звёздам.
Ветры звались здесь именами соседей: запорожский ветер и яицкий, ветер азовский и московский.
…возвращались с разъезда – а в Черкасске уже судачили о вестях, завезённых белгородскими, тамбовскими или воронежскими людьми.
Каждого гостя допрашивали по сорок раз о том, как теперь всё будет, словно тот был думный дьяк.
– А не откажут ли казакам впредь платить жалованье? – теребили валуйского купца. – А не урежут ли их в свинце, порохе, сукне, хлебном запасе и вине?
На разговор являлся Васька Аляной и выкладывал сокровенное:
– Слыхал я, браты, что жалованье теперь будут выдавать кочетами…
Казаки постарше смолкали, заранее оглаживая усы, чтоб не выказать смех.
– Кудахчете всё, хоть по яйцу снесли бы, – издевался Аляной над самыми говорливыми, глядя наглыми белёсыми глазами.
И вдруг переводил взгляд на купца:
– Надысь приехал? Не слыхал, должно, что следом за тобой указ вышел всему купечеству сдать Донскому Войску наторгованное? Нам заново Азов воевать, а вы приговорённые нам пособить. Сымай замки, надобе товары твои глядеть.
– Не было такого указа, – отвечал купец спокойно, и Васькин взгляд выдерживал.
Московский торговый гость неизбежно был пуган и рисков – иные сюда не добирались.
…наконец, известили: Москва присягала шестнадцатилетнему, на год старше Степана, сыну усопшего правителя – новому Всея Руси государю, царю и великому князю Алексею.
Едва молодой государь воцарил, в августе преставилась мать его, благоверная царица Евдокия Лукьяновна.
Царь оказался круглым сиротой; в том увиделся сразу и трудный знак, и своё поручение для Войска Донского.
Дед Ларион Черноярец ожил – зимние хвори его отвязались, а след костыля снова обнаруживался то там, то здесь.
– Окромя казаченек, никто государя и не защитит отныне, – выйдя из часовенки на солнышко, рассуждал он, жалея русского царя, будто жеребёнка без кобылы.
Дед и о Христе говорил тем же тоном: будто не всеблагой Господь хранил казаков, а на самом деле они берегли Христа от басурманского поругания. Слушая деда Лариона, возможно было представить Христа похожим на Матрёнина Якова среди цыплят.
С Черкасска, с Осипом Колужениным во главе, ушла станица лучших казаков, чтоб узреть венчание Алексея Михайловича на царство.
…вернулись в октябре.
Слушали их рассказы несчётно: первый раз – на казачьем кругу, куда братьям Разиным хода пока не было, затем по отдельности почти от каждого казака, ходившего той станицей в Москву, – у войсковой избы, на торгу, в кабаке, у Разиных в курене…
Было так: молодой государь сидел на персидском изукрашенном троне в Успенском соборе. Трон стоял на чертожном месте. На аналоях лежали скипетр, держава – яблоко-стоянец, Мономахов венец.
Рядом с государем восседал патриарх.
Государь сиял, как солнце, а патриарх был строг, как месяц.
Голос патриарха гудел, как боевая труба. Государев – звенел тетивой.
Прочтя молитву о воцарении русского царя над вселенной, патриарх возложил на молодого государя царский венец и бармы. Вручил ему скипетр и державу. Младые ладони приняли вес неизмеримый.
Государь был окроплён на браде и под брадою – ибо только православный правитель, в отличие от лютеран, бороды не стрижёт, храня благочестие.
…о воцарении говорилось казаками как о радости, превышающей человечье разумение. Словно стол яств накрыли, и тянулся тот стол до самого солнца.
Даже Аляной покачивал головой в непривычном для него умиленье.
…молитвой в том августе угомониться Степан уже не мог.
Завидев попа Куприяна или дьячка Анкидина, петлял в сторону.
Так томила плоть, что дурел.
У домовитых казаков, наряду с жёнами, иной раз имелись ясырки в прислужницах, и хоть всякое распутство в казаках возбранялось, но от тех красот, случалось, перепадало сыновьям.
Матрёна же твердила, что справится со всем без прислужниц, сама, и – справлялась. Где и с кем бывал Тимофей, отъезжая на Русь или в походы, её не касалось, – но в разинский курень бабам, кроме Матрёны, была дорожка заказана.
Очумелый, Степан уходил прочь к воде. Бродил вдоль камышей с пересохшим ртом. Наплывали жёлтые круги в очёсах, сознанье мрело.
Находил тайные троки к Дону и ждал, как покажет хвост русалка. Утянет – так утянет.
…знал, куда ходит Иван, – всё к тому же Прошке Жучёнкову.
