– Глянулись Валуйки? – спросил хитровато.
– Не то продать решил? – ответил Иван без чувства.
Степан ехал молча, жмурился; вспомнил:
– …вечор, как ложились, вслушивался – там не играют песен. В Черкасском завсегда песня тянется… А там – тишь.
…проспали три часа и двинулись дальше.
Утро занялось туманное: пробирались, как сквозь водой разбавленное молоко. Степан едва видел рядом едущего Ивана, а выраженья его лица различить уже не мог. Если ж смотреть вперёд, видны были спины лишь ближайших казаков, дальше всё тонуло в белёсом.
…несколько раз останавливались.
Вож уходил вперёд, возвращался. К нему подъехал Аляной; негромко переговаривались.
Из тумана явилась конская голова – и по коню Степан догадался: Корнила объезжает станицу.
Шли овражком.
Было совсем тихо, когда раздался внятный, чуть насмешливый голос:
– Откелеча гости такие?..
– Онтелеча… – хмуро ответил Аляной, будто час ждал того вопроса.
– Какой масти будете? – спросили тут же с весёлой угрозой.
– Вороной! – немедля, тем же тоном ответил Васька и – Степан видел, – едва тронув коня, чтоб оказаться боком к вопрошавшему, тихой сноровкой извлёк пистоль из-за седельного кармана.
Беззвучно прижал пистоль к гриве коня. Все движенья его были так мягки, будто рука Аляного обезволела.
«Хохлачи…» – догадался Степан.
Скосился на Ивана: тот держал ладонь на рукояти сабли.
…тут же вся их станица оказалась окружена. Запорожцев было явственно больше: то слышалось по топоту и дыханью их лошадей.
– Стоим! – раздался спокойный голос Корнилы Ходнева. – Мы станица Войска Донского, а вы чьего улуса, православные?
– Чем богаты? – насмешливо спросил всё тот же хохол, не отвечая Корниле.
На сей раз не ответили уже ему.
Степан, смиряя дыхание и сердцебиение, вслушивался: всё должно было начаться вот-вот – с того легчайшего звука, когда вдруг взлетает, как птица, сабля из ножен.
– Должно, грамотку какую везёте крымскому хану в обход братов сечевиков, нам на поруху? – насмешливо сказал хохол.
Ходнев тихо выехал вперёд, встав рядом с Аляным, чтоб разглядеть говорившего.
– Мы не вестовая станица, браты сечевики. Москву не видали, ходили по запасы для войска до Валуек, а звать меня Корнила, я атаман станицы.
– Не признал по голосу, – ответил ему сечевик с явственной издёвкой.
Степан склонился, чтоб разглядеть, кто из хохлачей был ближе всех к нему.
Конь, будто догадавшись, бережно ступил вперёд, как бы стараясь не помешать людскому разговору. Тут же выплыло знакомое весёлое лицо.
– Боба… – сказал Степан.
– Стёпка! – шёпотом ответил Боба как ни в чём не бывало.
В руке он держал корбач – лошадиную челюсть, привязанную ремнём к древку.
– Опознал кого, сынок? – спросил нежданный, густой голос.
Степан поначалу решил, что обращаются к нему, но откликнулся Боба:
– Да, батько. Черкасские казаки. Гостили у них.
– Ну раз так, здоровеньки! – произнёс тот же голос. – Мир на стану!
Хохлачи вызвались проводить донцев, божась, что ведают особый шлях до перевоза.
– Мне ведом путь, – хмуро сказал вож.
– Ведом ему, – передразнил один из хохлов. – Едва не стоптал меня…
Степан видел, что хохлачи едут по двое, по трое возле каждого казака их станицы, норовя поддерживать нехитрый, и оттого казавшийся подлым разговор.
С ним рядом снова оказался Боба.
– До Валуек ходили? – спросил. – Добрый товар, гляжу. Что там, как?
– Купца провожали, – сказал Степан, чувствуя, что у него сдавлено дыханье.
Втянул сквозь зубы влажный воздух.
– А был я у валуйских… – чему-то засмеялся Боба. – Крепко построились, дюжий городок. А в тех мешках чего? Соль?
Разговор их прервала склока впереди. Аляной остановил коня, и без нажима велел:
– Так, хлопчики, ну-ка подались вперёд, оба… Давай-давай, а то мне тень наводите.
Запорожцы засмеялись, Аляной передразнил:
– Гы-гы-гы, гуси… К бабе жаться будете, когда найдётся, какая сжалится…
Голос Аляного звучал лениво.
– Якимушка… – окликнул всё тот же густой голос. – Да отъедь ты трошки, молят тебя…
– Не бойсь, – тут же сказал негромко Степану Боба. – Батька каже: миром решим. Так и будет. Не бойсь. А в той суме чего?
…запорожцы вывели донцев на пригорок, где туман оказался пожиже.
Все, наконец, друг друга разглядели.
Сечевиков было вдвое больше.
Иные из оружия имели при себе лишь луки. Другие были при мушкетах и пистолях. Одеты ж все были как сиромахи: виднелись грязные шеи, голые груди.
Даже на Бобе были стоптанные сафьянные чёботы, а запорожская свитка его поизносилась до сальности и утеряла червчатый свой цвет.
Зато у Бобы имелся пистоль с богато изукрашенной рукоятью.
Ещё один хохол, густо поеденный оспой, блёкло вперился в Степана. Мутный взгляд его говорил: не по заслугам наряжен, хлопчик…
Иван, бледный как снег, загородил, тронув коня, от того взгляда младшего брата – и, не глядя на Степана, шёпотной скороговоркой поделился:
– …жду-еле-терплю, когда ж…
Корнила и запорожский атаман отъехали в сторону; говорили недолго.
Корнила махнул казаку их станицы Фёдору прозваньем Будан, и тот в полминуты, развязав узлы, скинул два мешка соли с воза.
– Бывайте, браты, – сказал густоголосый атаман сечевиков.
– Повидаемся, – просто ответил Корнила.
