Аляной чуть привстал на стременах, вытягивая шею.
– Я ж сказал! – мигнул, подъехав к Степану, Боба.
Они приобнялись – и Боба не отпустил Степана на миг дольше:
– Не серчай. Доля казацкая зла! – и тихо засмеялся.
…станица тронулась дальше одна.
Запорожцы стояли на взгорке: одни перевязывали мешки, другие раскуривали трубки, кто-то заскучал.
Донцы не успели отъехать и полста саженей, как раздался озлённый голос Аляного:
– Хуже татарвы, блядская саранча…
Кто-то из хохлачей в ответ засвистел жутким, заложившим уши свистом.
…шедшую впереди заставу – двух казаков – станица скоро встретила. Те уже поняли, что проглядели сечевиков.
Другие двое, что всю дорогу держались, как велено, позади, нагнали станицу, обойдя сечевиков стороной.
Оставались ещё крыльщики.
Их всё никак не было.
Станица встала.
Аляной посвистел ястребком.
С одной стороны откликнулись. Прискакал казак, тоже всё разглядевший и ни о чём не спросивший.
За другим крыльщиком, не отозвавшимся на карканье кракуна, пошли.
Сечевики так и наблюдали, не сходя с места.
Аляной скоро нашёл в травах оглушённого, с кляпом во рту, связанного казака. Растормошил: живой.
Коня подле не было.
…сечевики наконец развернулись – и на рысях пошли прочь.
Черкасская станица пересекала степь, оставляя за собой запахи кострищ, пота, пороха, заставляя всякого зверя сначала брать в сторону, а затем сходиться к оставленным следам, обнюхивая конский навоз.
…спустя день набрели на свежую сакму.
Вож, не слезая с коня, разглядывал побитые травы, следы копыт.
– Ногаи прошли, – сказал, выпрямившись. – День как.
– Чардаул, мыслю, – сказал Корнила. – Ещё за ними пойдут вослед.
Крымская татарва всегда ходила в набег разбегами – делясь на десятки, кружа, путая следы.
– Лес в той стороне, – сказал вож. – Надобе к лесу. Ежли не приметили нас ране.
На подходе к ясеневой и дубовой роще казаков застал, словно поторапливая, дождь.
Сквозь лес продирались, нещадно рубя кусты.
…затянув наконец возы – выдохнули, отирая лица.
Повсюду лежала мягкая тень. В ноздри била грибная прель.
Дубы здесь стояли – конным не враз объедешь.
В каждом дубе можно было, выдолбив дупло, заселиться казаку, да не одному.
Всякий дуб здесь, завали его, грел бы Черкасск всю зиму, а ещё б с него и оглоблей, и мажар, и копий, и трубок, и братин, и ковшей, и колёс наделали б.
Если ж из такого дуба долбить лодку, в неё б уместилась чёртова дюжина лошадей.
Кора дубов – как шкура неслыханного зверя – бугрилась, вздувалась, сухо пузырилась, будто внутрь заползли и засохли там твари лесные: и ежи, и ожиревшие змеи, и всякая невидаль с тошными харями.
Ясени же стояли – каждый, как пожар: рыже светясь и недвижимо млея в том огне.
Корнила послал младшего Разина на дуб, стоявший при взлеске: дозорить.
…Степан взбирался всё выше. С огромных, потревоженных сучьев обильно рушилась влага – как если б на берегу переворачивали хлебнувший воды каюк.
Руки терпко пахли корою.
Степь, в мягкой мути дождя, откатывалась назад, переливчатая, как море. Ветер гнал мягкие травяные волны.
– Матрёну не видать, Стёп? – проходя по скрипящим, как резунец, дубовым листьям, крикнул Аляной.
Степан, усевшись покрепче, нещадно хлестал себя по щекам, по шее, мял пазуху.
– Чего расплясался? – окликнул снизу Иван.
– Да мураши тут… – ответил, погодя, Степан. – С щурёнка каждый… Не то загрызут.
– А ты с пистоля их, Стёп… – присоветовал брат.
…казаки рубили молодые деревья, стругали колья.
…проявился окованок – полумесяц. Скоро стал отчётлив до глазной рези, будто с дуба до него стало ближе.
Степь, безмолвно струясь, уплывала во тьму.
Прокричал филин.
…с ногаями сошлись спустя два дня.
То был шедший налегке в руськие украйны отряд в двести воинов.
…успели догнать возы к всхолмию – казаки именовали такие «стогами».
Когда явились первые ногаи – уже отаборились: возы стояли кругом, а колёса их прирыли, перевязав верёвками. Оглобли задрали вверх.
Меж мешков и тюков сладили толковые бойницы. Во все стороны вылезли пищали. Казаки привычно укладывались, располагая подле себя пистоли, ручные гранаты, примеряясь к прикладам.
Трифон Вяткин, затягивая узел на крепящей возы верёвке, молился:
– …не помни грехов моих… и укрепи мя свыше на супротивных нам…
Голос его не срывался, будто он занимался бестрепетным делом возле своего куреня.
Невзирая на кружащих поодаль, дальше ружейного выстрела, ногаев, внутрь повозок, для тяжести, спешно накидывали лопатами землю. Лохматились срезанные травы.
Коней стабунили посреди табора, густо покрыв попонами и кожами.
…ногаи, крича, носились по дуге, всё чаще били из луков. Стрелы туго втыкались в тюки, возы, конские попоны.
Казаки молчали.
…завопив «Алла!», ногаи начали, как бы затягивая петлю, сужать круги – и пошли в накат.
По Корнилову крику, разом вдарили пищали.
Совсем недавно степь была тиха, как колыбель. Теперь ржали покалеченные ногайские кони, а крик «Алла!» раздавался всё неистовей.
Прочь от людского гульбища разлетались птицы.
