С их всхолмия потекли вниз тяжёлые ручьи.
Час – и вкруг образовался крутой завязник.
…будто разом забыв о казаках, не грозя и не оглядываясь, ногаи двинулись прочь.
Вблизи табора так и остались лежать побитые.
Под дождём их кафтаны и овечьи шапки с вывернутым наружу мехом становились темней. Лица, напротив, светлели.
Один, утерявший шапку, бритый наголо, с раскрытым ртом смотрел прямо в дождь. Во рту его, будто в роднике, клокотала вода.
…срубленная казачья кисть лежала там же, у возов, отмытая от крови и словно живая.
…ещё по продолжавшему мелко сеять дождю станица поползла дальше.
Калечный казак согнулся калачом на возу, скрежеща зубами и пучеглазясь.
Раненые казацкие лошади некоторое время, чавкая грязью, брели вослед, отставая.
…к ночи приметили в балке костёр.
Аляной, Иван, Степан и Трифон Вяткин направились к огню.
Неподалёку от костра Васька велел всем остаться.
С двумя пистолями в руках, не сгибаясь, беззвучно пошёл на пламя.
Сидящие возле костра – Степан знал о том – ничего не видели даже в трёх шагах вокруг; и всё равно приближенье Аляного к людям казалось на диво неопасливым.
…там оказались трое лапотных мужиков в поношенных армяках.
Узрев наконец гостя, бестолково вскочили.
Аляной, поводя пистолями, велел снова усесться, а выхваченные ножи – воткнуть в землю.
…остальные казаки с трёх сторон поспешили к огню, вдруг вырастая из тьмы.
– Куды бредёте, ребятушки? – спросил Аляной, убирая пистоли.
– А к вам, спаси Христос, – ответил старший из мужиков, с растрёпанной бородою. – Каючок утопили, вот и плетёмся. Хотим пригодиться казакам: я – сапожник, он – портной, а сможем и наоборот, а третий – по кузнечному делу. Примете к себе – так, спаси Христос, и приживёмся! – он непрестанно, как птица, поворачивал голову, держа её на бочок, словно был глуховат и боялся пропустить ответное слово.
– …и каких земель рожаки? – спросил Вяткин.
– С Мурома, милой, муромские мы, все – посадские люди, спаси Христос, – старший снова завертел головой, подставляя ухо.
– Тушите огонь, посадские люди, спаси Христос, – сказал Аляной. – Резво, шиши подорожные.
Гжегож то бесслёзно рыдал, то начинал в голос рычать.
Когда заслышались голоса в коридорах и звякнула, ниспадая, дверная цепь, – стих.
Надеялся, должно быть, увидеть кого иного – и не угадал.
Скосившись на ляха, с кривой ухмылкой Минька прошёл к Степану.
– Не привёз ляший брат выкупа! – подмигнув, сообщил шёпотом Степану.
Усевшись на шкуру, всё смотрел на него, будто желая разделить издёвку над паном.
– Мыслю, привёз выкуп-то брат ляший… – ответил Степан, глядя в потолок. – Да вы, ожадев, вдвое боле затребовали.
Минька строго приосанился, будто готовый встать:
– То пан языком метёт? – спросил громко, глядя на ляший угол.
Гжегож, ругаясь шёпотом, начал безо всякой надобности поправлять свою соломенную постель.
Минька вдруг отвлёкся, вспомнил:
– Что ж не сказываешь мне за жёнку-то? – и воззрился на Степана.
Степан с хрустом почесал щёку.
– Перемолвился хоть словечком? – напирал Минька.
– С бабой-то, Минь? – спросил Степан. – …я б с конём лутче побеседовал. Пущай меня во двор пустят на час, вели Дамату.
– А зря ты, Стёпка, – Минька всерьёз огорчился. – Добрую жёнку б тебе паша даровал… В гареме все малиновые… Ты таких и не видывал.
– Их с тех мест утащили, где я их нагишом глядел, а не в нарытнике и в мешке, – сказал Степан.
Минька разозлился:
– Аль ты забыл, кто ты, где ты? – спросил сухо. – Скабежливый, гляжу. Будешь тогда с кандалой заместо бабы тешиться…
Степан, словно и не приметив, как взвился Минька, отвечал:
– Ты-то откель углядел, какие в гареме? А, кизляр-ага? Ты ж янычар, а не евнух.
Минька постучал, смиряя себя, нагайкой по жёлтому сапогу – и нежданно признался:
– …я отъянычарил своё, слава Аллаху… Торговлишкой пробавляюсь, да хозяину служу.
Миньке будто и вправду хотелось ответного пониманья:
– Узки тут тропки, чтоб намётом ходить, Стёпка… – добавил он и покусал нижнюю губу.
– То-то тянешь меня в толмачи, – сказал Степан. – За хвост мне уцепиться да влезть повыше – вот надёжа твоя! – и, рывком усаживаясь, повысил, сам поражаясь тому, что задумал, голос: – Пост окончился! Малиновую не надобе мне. Веди другую жёнку! Из невольниц. – Степан увидел, как медленно оголяются белые Минькины зубы. – Православных не тащи. Черкешенку, а то жидовку, аль какую ещё.
– Да ишь ты… – Минька раскрыл рот – то ли в бешенстве, то ли восхищённый. – Девок-плясиц не позвать те?
– И пана прочь сведи… – не отвечая, продолжал Степан, ощутив, что поймал рыбку, и упрямо протягивая лесу. – И вина неси. И сена пусть Абидка приволочёт стожок духмяный… И чтоб не старуху… Замолвлю потом словечко за тебя хану…
Откинулся на сено и снова стал глядеть в заплесневелые потолки, где давно выучил все змеиные узоры.
…по возвращению, Степан проспал ночь и следующие полдня.
