Четыре дня спустя, в ожидании круга, всякий год проводимого на Семик, Степан, и брат его, и братов побратим Федька Будан ходили раным-рано с бреднем.
Неподалёку, у мостков, бабы жёстко били бельём о воду. В подоткнутых юбках, засучив рукава, отжимали постиранное. Приглядывались сквозь холодный ещё туман к молодым казакам.
Будан ловко крутился на каюке, загоняя рыбу. Лупил по воде палкой, увешенной железными кольцами.
Он ходил уже в десятниках, под стать прозвищу был всегда набычен, нравен.
Палкой орудовал так, будто творил казнь.
Иван, когда рыбалил, вёл себя ровно наоборот: волоча бредень и примечая биенье крупных хвостов, отчаянно кричал. Всякой пойманной рыбе сразу дарил, хохоча, прозвища.
Попались им вязи, карпы, лещи, щуки.
Выйдя на берег, запихивали бешеный, сияющий улов в плетённые из лозы садки.
В суете прямо из рук Ивановых ушёл, сделав несколько изумительных будто бы прыжков по берегу, окунь. Иван, пронзительно свистя, поспешил за ним – и даже метнулся в воду, вбежав по самый, криво завязанный, пупок, будто всерьёз надеясь его словить.
Бабы, перестав отбивать бельё, из-под рук смотрели, кто ж именно так шумит, с каких куреней казаки. Перешучивались, смеялись – их отраженья смеялись тоже.
Казаки снова заносили бредень. Опять колотил палкой Будан, крепко сжимая длинный рот.
– Разглядел, Стёп?!. – голосил Иван, восхищаясь, как борзо метнулся поверх бредня и обрёл волю ёрш. – Ай, серебряный! Как черкас станцевал!
– На глуби главная добыча, на глуби… – повторял Будан, и голос его, исходя из бычьей груди и бычьей шеи, обрастал мясною силой. – Сом там, чую, брохается! На притоку йдёт! За жабаками!
Длинным ртом своим Будан смахивал и на того сома тоже.
По берегу, отжимая мокрую бороду, шёл казак в одних портах. Косился на отчаянные крики Ивана: было приметно, что и его Иваново балагурство забавляло. Степан признал знакомца: Серёгу Кривого.
– Чё пулишься? – позвал Иван из воды. – Пужай рыбу!
Кривой, будто в нерешительности, стал, завистливо разглядывая Буданову палку: ему б ещё одну такую.
– Бубенцами позвени! – захохотал Иван.
Кривой, не обидевшись, криво ухмыльнулся и скинул порты. Перекрестившись, пошёл к ним, отгоняя с пути кувшинки, жёлтые кубышки, ряску, чилим.
…Будан угадал.
Скоро запутался в бредне, размером в полкаюка, сом – сильный, как двухлетний телок. Лез на прорыв, бился, бурунил, бодался. Являлась в бурлящей воде жуткая, огромная, мелкозубая голова, сплошь покрытая речными червями. Пучились жёлтые, сдвинутые к пасти глаза. Вывернулся, нагнав волну, белым с желтизной брюхом – немногим меньшим, чем у жеребёнка. Повсюду летела слизь сомовья. Ударил о воду хвостом – и удар был такой, что снёс бы троих казаков с ног.
– Твово сома внучок, Стёпа! Не признал?!. – неистово орал Иван. – За усы его! За усы! Кричи сомихой! Сам в каюк запрыгня!
…сатанея, били сома двухгубой острогой.
…взмыленные, непрестанно кричали, озверелые, как тати.
– Так его! Казнитя! – подзуживали бабы с мостков. – Устиньи исподню юбку из рук урвал, сатанюга!..
…сидели потом, ошеломлённые, разглядывая чудовище.
– Ибраги-и-им… – прошептал Иван, глядя на сома.
Так звали нынешнего турского султана.
…будто после пляски, Степан ходил по берегу, чтоб поскорей просохнуть; казаки говорили: проветриться.
Глядя в степь на той стороне, вдруг как вчера было, вспомнил.
…ему года три – он ещё не садился на коня. Они с матерью у реки.
Кто-то завопил: «Татары!».
Казаки побежали кто до парома, кто к своим каюкам. А он никак не мог встать, держась за две крепкие травины, – и видел, как мать уходит, ушла уже далеко.
…и в нём небывалый, самый огромный на все годы наперёд, растворяющий, словно сахар, всю его душу ужас.
…потом его подхватили. Он поначалу не понял, кто. Закинули в каюк.
…переплывая Дон на каюке, разглядел на пароме мать с Ивашкой. Она будто вдавила его в себя, обняв.
У Степана же в ладошках, насмерть сжатые, так и свисали травины…
Давно хотел спросить у Ивана про то. Он должен был помнить.
…потчеваться пришли к Разиным.
Никогда не сидевший без дела Будан готовил ушицу. Кривой с Иваном пособляли.
У Степана, гревшегося у крыльца на лавке, тлело доброе предчувствие, что батька, купивший вчера у белгородских купцов бочку хлебного вина, сейчас повелит Мевлюдке её выкатить. И станет всем звонко на душе.
Улучив минуту, Степан окликнул спускавшегося с крыльца брата.
Иван, не останавливаясь, глянул на Степана, – и, не дождавшись немедленного слова, прошёл, весь в чешуе и с ножом в руке, до Будана. «Бог с ним…» – решил Степан.
Скоро всё было как по писаному: стоя у городьбы, отец махнул Корниле, тот заглянул; явились на шум Васька Аляной и Трифон Вяткин.
…в ночи уже, когда напились, напелись, брат Иван спросил:
– Чего звал?
Аляной веселил Матрёну, вспоминая, как на абордаже повалился с борта каторги в казачий струг, и там, затылком убившись, пролежал с час, пока всё не завершилось. Зато на дуване взял втрое боле Трифона, коему на той брани срубили перст.
