Тума полностью

И Степан верил: его плоть станет неотличима от отцов, если пробудет он на земле ещё полстолько от того, сколько пробыл. И ран тех не пугался он, оттого что выучил: дрёма белая, дурман-трава и мак дадут отоспаться и муку перемыкать. Помнил также, что резаные раны лучше всего заживают от травы курячья нога или от благовонного репейника. Спасал не раз теми отварами и себя, и коней своих, и побратимов.

Степан готов был сгубить всякого, кого встретил поперёк своего пути.

Он давно избыл Божий страх, снедающий при татьбе.

Однако ж прежде, чем губить, выучился он со всяким, кто достоин того, быть в миру, и лад не рушить попусту, но, напротив, крепить. И речь иноязыкая, известная ему, премного пособляла ему в том. За те познания Степана сына Тимофеева Разина на кругу Всевеликого Войска Донского не раз величали.

Свершенья его были явны, а слова – и ходки, и прытки, и крепки, и лепки, и ёмки – крепче заморского булату, и в переговоре, и в договоре.

…но сладости латыни не знал он.

Струги с неслыханным государевым жалованьем тянулись и приставали к черкасскому причалу до самой ночи.

На разгрузку жалованья сошлись все. Калечные – и те суетились.

Казаки ликовали.

Поп Куприян забегал к причалу то с одной, то с другой стороны. Рыжая борода его трепетала на ветру. Вёл учёт глазами, пришёптывая. Вдруг, махнув рясою, возвращался к своей часовне так поспешно, будто забыл отблагодарить самого важного угодника, и тот ждал, обижен.

…снова возвращался к Дону, шевеля алыми губами в огненной браде.

Такого щедрого жалованья дед Ларион не помнил за полста лет.

В тени осины, не опасаясь чужих ушей, Осип Колуженин повторял деду как по писаному:

– Три тысячи четвертей хлеба! Триста вёдер вина! Триста пудов пороха! Триста пудов свинца! Пятьсот пудов смолы! Пятьсот пудов железа! Двести пудов конопати! Десять тысяч аршин холста! Сто поставов сукна!..

Дед Ларион, высморкавшись на землю, по-мальчишечьи засмеялся и зашептал Осипу:

– …в опасках, видно, младой государь, что казаков собьют с Дона! И оголится Русь, как зад бабий!..

Поп Куприян, стоявший тут же, на тех словах, как тетерев, вспорхнул, и снова затопотал до часовни.

Вослед за царёвым караваном, весь другой день шли чередой торговые лодки.

Помимо купцов руських, явились ещё и ляшские, прознавшие, что государем теперь снята заповедь на приход торговых людей с Речи Посполитой.

Казачий наброд, зарабатывая на хлеб да вино, разгружал до полуночи купеческие товары.

Разошлись на несколько часов в самой тьме, а с четырёх утра городок снова ожил: причалы заскрипели, у войсковой избы заспорили, на базаре купцы обметали ряды, правили молотками столы и крыши прилавков.

Степан пришёл на торг послушать ляшских купцов.

С краю их ряда стоял один – белолик, русоволос, статен, – крепко опирался белыми руками о прилавок, глядел прямо, рта лишний раз не раскрывал. Зазывали, стоя подле, малолетние, Степанова возраста, ляшские служки:

– Пан казак, посмотри! Пожалуйте, пан казак!

В них не было татарской назойливости: кланялись с достоинством, криком не брали, за рукав не тянули.

– Поведз ценэ, вачьпане! Не называй дужом, поведз малом! (Скажи цену, пан! Не называй большую, скажи малую! – пол.) – не обращая на служек вниманья, сказал Степан, кивнув на зазывно вспыхнувший, изукрашенный ножичек – малого вида, сродни тому пистолю, каким похвастался однажды Боба.

Лях приподнял брови ровными полукружьями.

– Ясны пан козак бывал в Жечипосполитей? (Пан казак бывал в Речи Посполитой? – пол.)

Степан, отрицая, качнул головой, и двинул назад шапку, оголив чуть взопревший лоб.

– Ясны пан козак уродзоны есть польском полонянком, чы полякем, ктуры выехал на Сичь? (Пан казак рождён польской полонянкой, или поляком, ушедшим на Сечь? – пол.) – спросил торговец.

– Пан казак рождён русаком, – ответил по-русски.

– Отчего пан казак знает польску речь? – спросил на чуть округлом, чужеродном его гортани, русском языке лях.

– Уши научили.

Торговец сдержанно усмехнулся.

– Разумный пан казак. Заберёте нож своей пани?

Из оврага веяло свежестью. Где-то в зарослях блеяли козы.

Минька и Степан, конные, въехали в узкую улочку. С обеих сторон за поломанными, кривыми плетнями лежал сад. Было по-сентябрьски маревно и лениво. На взгорке татарская баба в деревянных сандалиях и шароварах выбивала половик.

Со взгорка увидели чарши: череду, вдоль кривой улицы, торговых лавочек.

– …турки и татаре – не слишком торопливы, – делился Минька; едва уступая всадникам, азовские люди уходили с пути: старик с огромной корзиной на плечах, калечный с костылём, баба в фесе с малыми детьми, висящими на ней, как виноград. – Иной раз мнится, что и вовсе ничего не вершится тут… У всемилостивейшего султана, Стёпка, во дворце, не совру, столько прислужников, сколько на всём Дону казаков не водится. Будто в муравейнике бегают… А пошто, куда, откуль… Должно, и у московских бояр такое ж? Ты не обитался в боярских хоромах случаем?