– София, я трус и негодяй. Замшелый истукан, замкнувшийся на самом себе. Престарелый дурак, считающий себя выше и умнее других. Я слаб, жалок, малодушен и достоин самого жесткого порицания. Ты согласна со мной?
Честно говоря, я ожидала, что он скажет, что-нибудь другое. А вообще, это немного странно – приехать с другого конца страны, чтобы прилюдно себя отругать.
– Ну… Мне кажется, ты к себе слишком строг. Хотя кое с чем я, пожалуй, соглашусь. Это все, что ты хотел сказать?
Солус снова покачал головой.
– Я знаю, что обидел тебя, София. Обидел серьезно и, что хуже всего, намеренно. Поверь, я уже за это наказан. Последние три месяца мне пришлось провести в аду, в самом его пекле. Теперь я здесь, чтобы просить прощения и пощады.
Его голос был мягок, как бархат, а глаза казались бездонными зеркалами. Я смотрела в них и видела свое отражение. Эдуард сделал крошечный шаг навстречу ко мне и тихо сказал:
– Я люблю тебя.
Несколько секунд я рассматривала его лицо. А потом разревелась. Громко, захлебываясь слезами, и привлекая внимание проходивших мимо людей.
Солус притянул меня к себе, крепко прижал к груди, что-то горячо зашептал на ухо.
Мои плечи ходили ходуном. Я вцепилась в пуговицы его пальто, не делая ни малейшей попытки остановить накатившую истерику.
– Ты – ненормальный садист, – всхлипывая и заикаясь, говорила я, уткнувшись носом в его вязаный шарф. – Душу мне вытрепал! Кровь мою выпил! Где ты был эти три месяца? Почему молчал? Зачем свалился мне на голову сейчас? Я ведь только начала привыкать, к тому, что больше никогда тебя не увижу! Что тебе от меня надо, Эд? Какое прощение? Какая пощада? Господи! Что ты вообще намерен делать?!..
– Я на тебе женюсь, – спокойно ответил Солус.
Моя истерика тут же сошла на нет. Я запнулась на полуслове и, оторвав лицо от груди барона, удивленно на него уставилась. Эдуард был невозмутим, как каменные своды его фамильного замка.
– Пошел ты к черту, – выплюнула я, оттолкнув его от себя.
Сунула ему в карман футляр с драгоценностями, а потом развернулась и быстро пошла вперед. Солус меня догнал и все так же невозмутимо зашагал рядом. Несмотря на бушующее внутри негодование, прогонять его я не стала, и некоторое время мы просто шли по улице – молча и неизвестно куда.
– Кажется, у тебя сейчас обеденный перерыв, – наконец произнес Эдуард. – И ты наверняка намеривалась провести его в кафе.
– Намеривалась.
– Если не ошибаюсь, сейчас мы идем в другую сторону.
– Плевать.
Барон пожал плечами. Я коротко выдохнула.
– Ты серьезно сделал мне сейчас предложение?
– Конечно, серьезно.
– Прямо так, посреди улицы?
– Честно говоря, я планировал поговорить об этом в другой обстановке. Но вышло, как вышло. Ты станешь моей женой?
– Нет.
– Ну же, София, не капризничай. Ты ведь любишь меня.
– С чего ты взял?
– Об этом сказала твоя истерика. Будь ты ко мне равнодушна, просто прогнала бы меня прочь.
– Как это сделал ты, да? В Ацере, в прошлом году.
– Совершенно верно.
Я остановилась, сложила руки на груди.
– Ты сказал, что нам не следует продолжать знакомство. Что ты забылся, переступил приличия и очень об этом жалеешь. И вдруг ты приезжаешь сюда, привозишь украшения своей матери, зовешь замуж. Удивительная непоследовательность, не находишь?
– Все так. Я согласен, – улыбка Солуса была кривой и вымученной. – Я – трусливый малодушный эгоист, привыкший жить для себя. Но я не лжец. В Ацере мне очень нравилось ухаживать за тобой, София. Кормить пирожными, дарить подарки, гулять по улицам, разговаривать у камина. Ты – огонек. С тобой тепло и уютно, – его лицо снова стало серьезным. – Я ведь действительно перешел границы, Софи. Я никогда никому не раскрывал душу. Тебе же мне хотелось рассказать о себе все. Хотелось, чтобы ты увидела: я не высокомерный аристократ, не кровосос из страшной старинной сказки, я – это я. И ты увидела. Приняла меня таким, каков я есть, без страха и отвращения. Происшествие же в склепе необычайно изменило мое отношение к жизни и к самому себе. Я вдруг понял, что могу за тебя убить. Волка, человека – все равно. Поверишь ли, раньше со мной такого не бывало.
Он тихо усмехнулся.
– В тот вечер я сказал Руфине Дире правду – мои руки не были запачканы в людской крови. Теперь же я виновен в смерти двоих человек. Это… ужасно. Когда-нибудь с меня спросят за сей мерзкий богопротивный поступок. Однако, совершая его, я не сомневался ни минуты. Твоя жизнь важнее моей, София. Именно это, в конце концов, меня испугало. Время твоего пребывания в Ацере подходило к концу, и мне очень хотелось его продлить – не на день и не на неделю, а на годы. Я неоднократно думал о том, как было бы славно, если бы ты осталась со мной навсегда. Собирала бы сказки, быть может, ездила в командировки, но, в конце концов, возвращалась ко мне. Ночью после зимнего маскарада я тоже долго раздумывал. Спрашивал себя: готов ли я впустить в свою жизнь другого человека, столь хрупкого и нежного?
– И решил, что не готов, – прошептала я, чувствуя, как к глазам вновь подступают слезы.
Эдуард кивнул, а потом взял меня за руку, нежно поцеловал замерзшие пальцы.