Черновик сборника в университете приняли на ура, после чего вылили мне на голову ушат новых задач: книга должна была выйти до конца года, требовалось срочно подготовить ее к печати, а также разделить с коллегами тяготы по двум другим, не менее бестолковым проектам.
Алекс, как и обещал, принес мне корзину шоколада и коробку с пирожками. Узнав, что я вернулась домой, в один из выходных дней он явился в гости и вывалил на стол два килограмма шоколадных батончиков и целую гору свежей выпечки. После этого остался на чаепитие и в одиночку умял не менее трети своего подарка. Это оказалось очень кстати, ибо без посторонней помощи столько сладостей я бы попросту не съела.
С момента окончания командировки у меня сильно испортился аппетит, и чтобы проглотить хоть что-нибудь, приходилось прикладывать немало усилий.
Жила я теперь у бабушки. Моя собственная квартира стояла закрытой на ключ и ждала момента, когда я снова смогу оставаться наедине с собой. Под крылом у бабули меня реже душили рыдания и страшные сны. Впрочем, дело было не только в ее чудесной компании, но и в широком ассортименте успокоительных таблеток, которыми меня теперь регулярно кормили.
Бабушка видела: я вернулась из командировки в подавленном состоянии. Несколько раз она пыталась выяснить, что послужило этому причиной, но вскоре отступила – в ответ на расспросы я просто замыкалась в себе.
Дабы немного меня расшевелить, бабуля каждую неделю приглашала к нам гостей. Родственники, соседи, бывшие одноклассники и однокурсники потянулись к нам нескончаемой чередой, и это было невыносимо. Их смех и веселые разговоры ужасно раздражали. Если бы я могла с кем-нибудь поделиться своими переживаниями, мне наверняка стало бы легче, однако я молчала и надеялась, что со временем баденская история перемелется сама собой.
Конечно, кое-что родным я все-таки рассказала. Через несколько дней после моего приезда бабушка знала, как живописны туманными вечерами баденские улицы, как весело в Хоске во время праздника предков, как величественно выглядит старинный Ацер, и как мистически притягателен его темноволосый хозяин.
– Ты влюбилась в него? – со вздохом спросила тогда она. – В этого барона Солуса?
Я только развела руками.
– А он этим воспользовался, да? – взгляд бабушки был печальным и понимающим.
– Нет, – усмехнулась я. – Не воспользовался и даже не попытался. Он человек старой закалки и строгих моральных принципов. Увы, бабуля, окрестить его мерзавцем, сыгравшим на девичьих чувствах, у нас не получится. Барон был мил, заботлив и деликатен. Мне не в чем его обвинить. Моя же привязанность к нему – это моя личная проблема, и его она никак не касается.
Я говорила искренне. На Солуса я не злилась и не обижалась. Разве что, совсем немного. Хотя, злиться и обижаться надо было исключительно на саму себя. Виноват ли Эдуард в том, что не смог или не захотел ответить на мои чувства? Ответ очевиден.
Мне же стоило быть благодарной. С его легкой руки я совершила самое запоминающееся путешествие в своей жизни и испытала самое прекрасное чувство на свете.
Только теперь это чувство гложет меня с упорством дикого зверя, терзающего теплую обессиленную добычу.
Оставаясь наедине с собой я перебирала в памяти подробности наших совместных трапез, прогулок и разговоров. Вспоминала жесты, взгляды, мимику, интонации. И одновременно подмечала детали, которые теперь вызывали множество вопросов.
Например, почему Эдуард так подробно и обстоятельно рассказывал о себе? О своих почивших родственниках, о перерождении, о новых особенностях организма? Только ли потому, что никогда ни с кем этого не обсуждал? Сомневаюсь. Все-таки данная информация очень личная, почти интимная, а Солус не из тех, кто будет изливать душу перед первым встречным. Что ему стоило отвечать на мои вопросы односложно или вовсе переводить разговор на другую тему? Он же говорил охотно, словно хотел, чтобы я лучше его узнала, чтобы имела о нем не однобокое, а разностороннее представление.
Спрашивается – для чего? Зачем раскрываться перед человеком, с которым ты намерен через несколько дней попрощаться навсегда?
А наши прогулки по замку? Для чего показывать его отдаленные закутки, рисовать схемы расположения комнат, настаивать, чтобы я пришла на бал не через гостевой вход, а через внутреннюю дверь, как… хозяйка? Да еще сверкая фамильными драгоценностями Солусов.
Последние, кстати, перед отъездом я аккуратно положила в футляр и оставила в столовой на самом видном месте.
Словом, чем больше я думала, тем меньше понимала логику нашего последнего разговора. Барон приучал меня к себе, переживал за мое психическое здоровье, грудью бросался на защиту моей жизни, а потом выставил за порог.
Как он тогда сказал? «Я позволил себе переступить приличия и шагнуть дальше, чем следовало». О да, так и есть. Причем переступил не только через приличия, но и через здравый смысл.