Деревянные лавки по обе стороны кузова грузовика действительно сильно напоминали мне о военных временах, когда автомат был моим лучшим другом и самым ценным сокровищем, а пыль и песок въедались в кожу и зубы, всё время преследуя зудом. Несмотря на моё… не самое удачное прошлое, я скучал по военной жизни. Ещё когда только вернулся, и мои редкие родственнички встретили меня с небольшим праздником, мой крёстный сразу сказал: «Я знаю, что ты чувствуешь: ты чувствуешь, что это всё — не твоё, что тебя не понимают эти люди и никогда не поймут, а твоё призвание — умереть с оружием. Это чувство с тобой навсегда», — и как же он, сукин сын, был прав. «Никто не может понять морпеха так, как он сам, либо как другие морпехи», — к снайперам это тоже относится.
Всякий раз, когда я пытался говорить с кем-то про свою солдатскую жизнь… я видел ужас в их глазах — жуть и страх, свойственные зелёным рядовым, свойственные гражданским… Печально, когда люди смотрят на тебя либо как на калеку, либо как на героя — будто бы ради войны нужно быть самым бесстрашным и патриотичным сорвиголовой. Нет — всё дело было в мышлении.
Отсутствие опасности как уверенность в собственном бессмертии — это очень хрупкая, но мощная иллюзия, ей окружают себя все кому не лень, чтобы потом любое отклонение от плана, любой выброс из зоны комфорта вызывал жуткий, по-настоящему животный страх. На войне не так. Свистящие над ухом пули не заставляют бежать — они заставляют реже высовывать голову. Каждый раз отправляясь в бой, чувствуешь… присутствие опасности и смирение с ней. Как длительная монотонная боль — отрицание сменяется гневом от раздражения, потом — попытками убедить себя в том, что всё не так плохо, суицидально-депрессивными мыслями и, в конце концов, смирением — принятием. Но это на войне…
Чёрт, мой крёстный был настолько прав, что даже спустя десятки попыток устроиться на «обычную» работу, я всё равно выбрал ту, где риск сравнительно выше, а количество людей сравнительно меньше — экстремальный туризм вправду чем-то похож на армейскую вылазку. Технически, по крайней мере — ты выходишь далеко от цивилизации, снабжённый только необходимым для достижения твоей цели, ты продвигаешься вперёд, несмотря на риск, а после достижения тебя ждёт такой же тяжёлый путь обратно. И люди — они вовсе не являются отморозками, живущими одним днём, нет — они тоже идут «в бой» за тем же… ощущением, что и ты, за чувством братства, единства в цели и победе — они идут ради себя, а не ради войны.
— В чём дело, Рональд? — вдруг раздался голос Джорджа, выкинувший меня из моих мыслей. — Ты сегодня какой-то… нервный?
Уэйн действительно казался неспокойным с утра. Его красные глаза и немного бледная кожа говорили о явно бессонной ночи, но лучше всего, разумеется, твердил об этом он сам — бранью и крайней нетерпимостью к окружающим.
— Да, парнишка, на тебе, блин, лица нет.
— Я в порядке, — пробубнил тот под себя. — Мамочки мне тут нашлись…
— В порядке? — ухмыльнулся «мистер Смит». — Да ты, геолог, на ходячую мумию тянешь — ещё пара часов, и хоронить можно будет.
— А ты вообще ебало завали! Всё это твой грёбаный медведь…
— Не понял.
— Чё тут, блядь, понимать?! На кой хрен ты сказал ночью, что слышал рык под окнами?! Не мог просто промолчать и дальше упасть дрыхнуть?!
— Рык под?.. А-а-а… А-ха-ха-ха-ха-ха! — Энтони разразился искренним, очень высоким смехом. — Вот это ты впечатлительный!
— Заткнись!
— Сам заткнись, мямля, — только тогда я уловил едва заметный немецкий акцент. — Я-то действительно слышал рык, но подумать, что это медведи — чистый бред. Наверняка это был тот же грузовик, что прямо сейчас рычит и тарахтит двигателем у тебя под ногами.
Интересное, но глупое предположение — грузовик приехал со стороны гор, то есть — с очередной маленькой деревушки, так что вряд ли бы он проезжал ночью рядом с домом. «Рык»… Готов поклясться, что, несмотря на приоткрытое окно, в ту ночь я спал, как младенец.
— Ага — хрена с два! И нахрен, блин, было вчера выслушивать эти россказни?.. — он опустил голову и потёр лицо руками. — Всю треклятую ночь просыпался из-за рычания и силуэты за окном видел.
— Ну ты, блин, даёшь, парень.
— Ага! А сам что?! Ты же… Блядь! — мы все знатно подпрыгнули на ухабе. — Ты же, блядь, на соседнем диване спал!
— И? Всё верно — спал. Спал, как убитый медведем-призраком.
— Пошли вы! Оба!
— Да ладно тебе — смешно же. Ты же не серьёзно, да? То есть ты реально не спал, блин, просто из-за мишки?!
— Я бы посмотрел на тебя, если бы ты!.. — поднял тот глаза, но тут же опустил, успокоившись. — Заткнитесь, а? Все.
— А слова вежливости?
— Обойдёшься, белобрысый. Просто держи… Да блядь!
На очередной кочке наш грузовик подпрыгнул выше, чем рейтинг преступности в США за последние месяцы. Дружно подлетев от удара со своих сидений, мы, неудачно пытаясь удержаться в нормальной позе, повалились куда попало по кузову. Когда же всё затихло, и каждый из нас смог выровняться, то обнаружилось, что грузовик стоял.
— Даниель! Даниель, мать твою! — постучал по стенке между водительским местом и кузовом Рон.
