– Это хорошо, – заметила она. – Знаешь, жрецы редко сближаются с кем-то из деревни, но если ты войдешь в их круг, это будет большим благословением. Такой союз может многое дать… всем нам.
Астрид широко раскрыла глаза, её лицо ещё больше покраснело. Она вскочила, чуть не опрокинув стул.
– Мама! – воскликнула она, стараясь удержать голос от дрожи. – Это… это не то, о чем ты думаешь! Между нами ничего нет!
Отец тихо усмехнулся, потягивая свой отвар.
– Никто и не говорит, что есть, – пробормотал он, но в его голосе звучала явная насмешка.
Мать подняла руки в жесте примирения, но ее улыбка осталась на лице.
– Успокойся, девочка моя. Я просто сказала, что он хороший человек. И что жрецы заключают браки только между собой. Если он выбрал тебя для обучения… кто знает, что из этого выйдет?
Астрид покачала головой, чувствуя, как её сердце колотится сильнее, чем от звуков леса. Мать Астрид медленно поднялась из-за стола, обойдя его, и остановилась у полки, где лежали старые вышитые ткани. Она провела пальцами по узору, словно вспоминая что-то далёкое.
– Я иногда думаю… – начала она задумчиво, не глядя на дочь. – Как было бы красиво устроить настоящую церемонию. По всем нашим обычаям.
Астрид напряглась, чувствуя, куда может завести этот разговор, но молчала, позволяя матери продолжить.
– Белые ткани, вышитые вручную. Красивейшие венки из трав и полевых цветов. А перед алтарем – чаша с молоком, медом и пеплом, чтобы скрепить союз перед богами, а позже подниметесь на утес и принесете обет перед звездами и ликом богов. Мы с отцом могли бы смастерить вам обручальные кольца из вяза, – мечтательно произнесла мать. – Это было бы так… правильно, так прекрасно.
Она повернулась к Астрид, ее глаза блестели от непривычного для нее тепла. За последние дни мама будто потухла, увязла в своей молчаливой печали, однако длительное отсутствие дочери, видимо, заставило ее подумать о том, что она может потерять обеих.
– Ты помнишь, как раньше, когда деревня жила мирно, у нас были такие праздники? Все собирались, танцевали. Песни звучали до самого рассвета. Вы с Саной покоя не давали никому, носились вокруг костра и собирали с тарелок бруснику и макали ее в мед, – ее голос стал мягче, почти шепотом. – Сейчас нам всем нужен такой праздник. Что-то, что вернет радость в сердца людей.
Астрид почувствовала, как у нее внутри что-то сжимается. Она знала, что мать намекает не просто на праздник, а на то, что этот праздник могла бы устроить именно она. Отчего-то девушке подумалось, что после исчезновения Саны мама решила, что ее единственный шанс увидеть дочь на традиционной свадьбе – это только Астрид.
– Мама… – начала она осторожно, но та лишь покачала головой, прерывая ее.
– Я знаю, что говорю о вещах, которые еще не скоро сбудутся, – сказала мать. – Но ты уже сделала первый шаг, сблизившись с жрецами. Кто знает, куда это приведет?
Астрид нахмурилась, чувствуя, как ее щеки заливает жар. Эти разговоры – вовсе не то, что она ожидала, когда решила навестить родителей.
– Мама, это все не так просто, – резко ответила она. – Я делаю это не ради каких-то праздников или… или того, чтобы дать людям зрелище. Это тяжелый, жестокий труд. Поверь, мои мысли сейчас не о любви и празднествах, а только о том что правильно, как мне поступить…
Астрид запнулась: она не могла признаться родителям в том, какой выбор ей предстоит сделать, не могла признаться самой себе, что и выбора-то на самом деле нет Она пока не могла принять последствия, которые успела уже представить себе достаточно ярко. Ей предстояло стать предательницей для одних или других, но бремя это неизбежно. Чем сильнее она сближалась с людьми, чем больше видела в них человеческого, тем труднее было следовать за своим долгом. Легко обречь людей на изгнание, когда не сидел с ними за одним столом, не ел хлеб и не пил молоко за общим ужином. Астрид, удрученная этими мыслями, отвернулась.
– Конечно, – миролюбиво ответила мать, вновь опуская взгляд на ткани. – Но разве ты не хочешь увидеть, как деревня снова оживает?
Астрид молчала, сжимая кулаки на коленях. Ее сердце металось между чувством долга уважения старших и глухим раздражением. Она знала, что мать говорит это из лучших побуждений, но ей казалось, что эта мечта слишком далека от ее собственной реальности.