Взгляд полковника остановился на журнале брошенном в корзину для бумаг. Приступ отвращения уже прошёл, уступив место нахлынувшему потоку воспоминаний детства, таким ярким сейчас, словно всё случилось только мгновение назад. Тогда, в блокадном и голодном сорок втором году, всё виделось проще и яснее. На каком-то этапе он от голода терял способность беспокоиться о том когда и как умрёт, это уже казалось неизбежным и от того не слишком важным делом. Главным стали простые действия: встать, одеться, влезть на крышу обвязавшись верёвкой, чтобы не упасть и зорко глядеть в небо, ни одна «зажигалка» не должна была быть пропущена. Он думал тогда: если я умру, то пусть не сейчас, пусть после того, как окончится налёт и все бомбы будут в бочке с водой. Василий не бегал под пулями, не убил ни одного фашиста, хотя очень хотел, чтобы Лиза Четверикова из соседней парадной, увидела его вооружённого настоящим автоматом, в красноармейской форме, обязательно с медалью на груди. Но пока вопрос с медалями был не решён окончательно. Три раза он ходил в военкомат и три раза, несмотря на подложенные в старые, подшитые дранкой валенки толстые стельки, чтобы казаться выше ростом, его заворачивал хмурый старший лейтенант в мятой, давно не стиранной форме:
— Через года два заходи — Говорил военный скрипучим тихим голосом — Может тогда и войны то уже не будет…
Но война всё же была и в тот длинный, бесконечно долгий 1942-й год она не закончилась, как не окончилась и в 1944-м, когда все жители блокадного города высыпали на улицы и обнимались со слезами на глазах. Не было ей конца и в победную весну 1945-го, когда мама получила серый прямоугольничек «похоронки» на отца. В тот день гремел салют. По радио передавали весёлые песни, а мама сидела на табуретке в пустой кухне опустив голову и Василий не мог себя заставить подойти к ней и обнять, утешить. С тех пор, он дал себе обещание: никогда не допустить повторения того, что пережил сам, его сверстники и прежде всего самый дорогой человек — родная мать. Сейчас враг снова рядом, его солдаты пришли на советскую землю, он не сдержал своего обета, что припоминал себе каждый раз, становясь к зеркалу бриться поутру. Но вот сегодня, Северской в первый раз за последние шесть лет бессонных ночей полных отчаянной злобы на себя, глядел в зеркало с надеждой и даже этот пасквиль в журнале не слишком испортил полковнику настроение. Враг захлебнётся своею собственной кровью, а полковник ещё увидит, как горят американские французские и немецкие города и тогда уже жители благополучного вероломного Запада будут искать и не найдут спасения. Счёт к оплате был слишком велик и полковник не был уверен, что врагу удастся его погасить, он не собирался щадить никого, поскольку только так можно будет быть полностью уверенным, что на его родную землю снова не обрушится неумолимая смерть. Это многоликое существо, словно закутанное в плащ из застывших в предсмертных корчах лиц людей слишком долго гостит тут в Союзе, в России, на Руси. Теперь у тогдашнего мальчишки из блокадного города появился шанс — он сдержит данное себе слово, выгонит это кошмарное существо туда, где его породили и спустили с цепи. Он сделает так, что на Руси похоронки никогда не вложат ни в одну материнскую руку!
Полковник отпустил столешницу в край которой, как он сам заметил, его пальцы вцепились до онемения и в четыре шага преодолел расстояние до входной двери. В приёмной, где по утреннему было пусто, кивнул секретарше и направился к лифту, в дальний, не освещаемый угол коридора. Лифт был с секретом: в его кабине, справа от двери была небольшая металлическая панель с двумя оконцами. В одном из них в один ряд расположилось семь вереньеров с цифрами от единицы до нуля, а в другом небольшое оконце с циферблатом, тоже семизначным. Набрав определённый код, можно было подняться или опуститься на любой этаж, если конечно, набирающий имел на каждый из них допуск и знал соответствующую комбинацию. Шифр менялся каждый день в полночь, колонки цифр выдавала ЭВМ, распечатки нарезались в прямоугольники со столбцами цифр. А немного позже, уведомления рассылались сотрудникам и начальникам подразделений Склада по системе пневмопочты. Памятуя о ненадёжности и медлительности компьютерных сетей, любая ЭВМ не имела внешнего интерфейса и все машины не объединялись в локальную сеть. Важные документы по-прежнему печатались на бумаге и складировались в архивах, система выглядела громоздкой, но так сводилась к нулю возможность внешнего дистанционного проникновения.
