Командир номерной части был одним из тех, кому приходилось пересиливать себя, листая периодику и слушая теле и радиопередачи, по новому освещающие старое, рисуя радужные перспективы «нового мЫшленния», как выражался передовой генсек. Вот и сейчас, Северской с отвращением отбросил отливающий глянцем свежий номер журнала «Огонёк». В нём на импортной финской бумаге и четырёх листах убористого текста, некий правдоискатель доказывал, что на фронтах Отечественной войны воевали только силой отловленные по городам и весям люди, бодро погоняемые в спины пулемётными очередями заградительных отрядов. Про зверства «кровавой гэбни», автор между делом обещал отписать подробнее, но уже в следующий раз. Василий Иванович с отработанной за последние годы сноровкой выудил из кармана поношенного пиджака пузырёк с валидолом и бросил две маленькие крупинки лекарства под язык. Сам он, житель блокадного Ленинграда, чей отец ушёл на войну прямо от станка и пропавший безвести два года спустя, естественно не верил в россказни бойкого писаки. Зато он хорошо помнил, как шипит в ведре с талой водой немецкая зажигательная бомба, которые он и его друзья-подростки десятками собирали с крыш домов. Помнил лица рабочих, чёрные от копоти когда они еле передвигаясь от недоедания шли на завод, где хотя бы было тепло и гарантия того, что друзья оттащат ослабевшего товарища, дадут кружку кипятку, а может и печёную картофелину или жёсткий сухарик ноздреватого чёрного хлеба. Северской помнил вкус этого сухаря: кислый, отдающий пылью и машинным маслом, но такой сладкий, особенно когда есть совсем нечего. Ячневая и перловая крупа считались деликатесом, их иногда приносил сосед с первого этажа дядя Миша, их участковый. Тогда, сорокалетний старшина, по причине выбитого глаза не попавший на фронт, казался Василию очень старым. Свой паёк, милиционер делил между соседскими детьми и два дня в месяц, десяток ребятишек могли хоть немного подкормиться сваренной на воде и приправленной сахарином жидкой болтушкой из муки и круп. Северской порывисто поднялся со своего места, кресло клацнуло роликами колёс и ударилось о стену, журнал полетел в мусорную корзину. Наполненная ядом лжи бумага жгла полковнику руки, а мозг и сердце горели от воспоминаний детства, когда никто не думал, что ест товарищ Жданов на обед, а больше беспокоился о том, сколько дней он сам ещё сможет работать и как быстро умрёт от истощения. Но никто не помышлял о том, чтобы с поднятыми руками выйти за окраину города и направиться в стону немецких окопов. Да, он знал, что такие люди тоже были, как встречал и стихийные «голодные» митинги, слышал сплетни о подземном убежище, где секретарь городского комитета партии, будто бы обжирается красной икрой и упивается дорогим шампанским. Видел непривычно гладкие рожи спекулянтов, меняющих просроченные мясные консервы на золото и меха у отчаявшихся ленинградцев. Но его окружали простые советские люди: слесарь-инструментальщик Порфирьев, умерший вытачивая тяжёлую болванку снаряда, почтальонша тётя Лида, разносившая письма и газеты несмотря на дистрофию, от которой и умерла зимой сорок второго года. Много было их, простых граждан осаждённого города, тихо без пафоса делавших каждый свою работу и надеявшихся, что вот этот снаряд выточенный слабеющими руками или этот самолёт с отремонтированным на их заводе двигателем, окажется последним решающим аргументом в пользу победы над сильным и умелым врагом. И Василий Иванович сильно сомневался в том, что руководство города столь расхлябанно и морально разложено. Будь так, немцы ещё весной сорок второго года уже взяли бы город, однако этого не случилось. Произошло это потому, что в основной своей массе, ленинградцы, как и большинство советских людей, боролись не только за свою жизнь. Что-то глубинное, упрятанное далеко в генах, именуемое памятью предков заставляло советских людей сопротивляться. Было что-то первобытное в этом всеобщем отказе покориться незваным гостям, стремившимся кровью и железом поставить жителей осаждённого города на колени и защёлкнуть на каждой поникшей шее рабский ошейник. Нет, врёт журналюга — чтобы победить в войне на уничтожение, нужно было поставить пулемётный расчет за спиной у каждого советского человека.
