Ему снова виделся один и тот же сон, вернее даже грёза, когда бодрствуешь, но настоящее не занимает тебя так, как что-то произошедшее много лет тому назад. Тогда отец, сильный и красивый в окружении гвардейцев и высших офицеров замер у командно-штабной машины, а перед ними на портативном планшете пляшет в сполохах помех тактическая карта восточного побережья. Аккадцы уже высадились, их винтокрылые коптеры и боевые авионики утюжат форты понтийского укрепрайона. Эвксинские войска повсеместно гибнут, но почти никто не бежит: на пути отступления точно работает аккадская артиллерия, сжигая технику и людей смертоносным дыханием плазменного, всепроникающего огня. Днём ранее, исчез в вихре коричневой чумы прекрасный Понт Эвксинский, мать Митридата и трое его братьев болезнь пожрала за считанные часы. Его самого, спас раб ромуланец, воспитывавший Митридата с раннего детства. Рослый и умелый воин, Луций попал в рабство к аккадцам и был выкуплен отцом царевича, много лет назад. Он учил Митридата драться без оружия и с оным, а позже обучал тактике и стратегии, приличествующей будущему правителю и полководцу. Когда же началась бомбёжка, и люди словно безумные стали срывать с себя покрывающуюся коричневой пеной плоть, воспитатель не растерялся. Он стащил с манекена лёгкую броню, предназначавшуюся для него самого и быстро надев доспех на мальчика, каким Митридат себя уже не помнил, и до последнего вздоха тащил его к тайному тоннелю в подвале дворца. По пути им попадались слуги и стражники, корчащиеся в судорогах на полу или бестолково мечущихся по коридорам и залам дворца. Митридат хотел увидеть мать, ища её взглядом, почти не замечая, что кружится голова и почти нечем дышать; наномехи уже разъели дыхательные фильтры брони и попали в кровь, начиная свою разрушительную работу. Потом, он всё помнил смутно: вот упавший, почти потерявший человеческий облик, Луций, втолкнувший царевича в открывшуюся дверь потайного хода, вот незнакомые воины с эмблемами «Вечного пламени» — личные телохранители отца, срезающие с него изъеденную наномехами броню, приклеивая к коже, покрывшейся коричневой коркой нарывов, оранжевые блоки медицинских анализаторов. Потом пришло забытьё и вот он уже видит озабоченное лицо отца, который обернувшись и бросив что-то стратегу Хавларию, быстрым шагом направившегося к нему. Митридат не мог сказать ни единого слова из-за трубок во рту, но отец лишь успокаивающе приложил палец к губам и сам начал говорить:
— Сын, мы с тобой остались вдвоём. Твои мать и братья погибли, мы не смогли пробиться в столицу вовремя и спасти всех вас. Ты болен и болезнь эта неизлечима… Пока неизлечима. Нужно выжить, сын. Я верю, Арес не откажет тебе в праве на месть. Тебя отправят в катакомбы Малиариса, на север, а потом…
Потом был новый атрудар и Митридата спас только захлопнувшийся люк бронемашины. Отец сгорел в плазменном огне, как и последние из совета архонтов- командующих остатками разгромленной в считанные часы армии маленького, утопающего теперь в огне пожаров Эвксина. Больше некому было отдавать приказы. Превозмогая боль, Митридат вырвал трубку изо рта и хриплым шёпотом приказал растерянно глядящему на него пилоту:
— В катакомбы… Нам ещё нельзя умирать, солдат.
Очнувшись от воспоминаний, Бессмертный увидел величественный зал, отстроенного заново «Гелиофора», где всё было восстановлено по старым чертежам и воспоминаниям самого царя. Опустив взгляд. Он увидел склонившегося в глубоком поклоне посла и окончательно сосредоточился на настоящем. Путь к мести был длинным, а шаги тяжелы…
— Мой повелитель, посланник александрийской колонии, комес Калистрат, прибыл для вручения личного послания от своего господина Феоктиста Александрийского.
