— Значит, я причинил вред и тебе, и должен как-то исправить это. Но мне кажется несправедливым ради этого навлекать позор на Моргейну.
— Опять Моргейна! — не помня себя от ярости, крикнула
Гвенвифар. — Ты не хочешь, чтобы она страдала из-за тебя; она для тебя — само совершенство! Так скажи тогда: справедливо ли, чтобы я страдала из-за греха, совершенного ею или тобой? Ты так любишь ее, что заставишь меня до конца моих дней страдать от бездетности, лишь бы сохранить этот грех в тайне?
— Даже если я и виновен, моя Гвен, Моргейна ни в чем не повинна…
— Конечно, не повинна! — взорвалась Гвенвифар. — Она всего-то навсего служит этой своей древней Богине, а священники говорят, что эта Богиня и есть тот самый змей, которого Господь вышвырнул из райского сада! Она до сих пор цепляется за свои мерзкие языческие ритуалы! Да, Господь сказал, что те язычники, что не слышали слова Божия, могут спастись, — но Моргейна выросла в христианском доме, а потом обратилась к чародейству Авалона! И все эти годы при твоем дворе она слышит слово Христово — а ведь сказано, что те, кто услышат слово Христово и не покаются, и не уверуют в него, те будут прокляты навеки! А женщины особенно нуждаются в покаянии, потому что именно через женщину в мир пришел первородный грех… — И королева разрыдалась, не в силах больше продолжать.
В конце концов, Артур произнес:
— Так чего же ты от меня хочешь, моя Гвенвифар?
— Сегодня — святой день Пятидесятницы, — отозвалась Гвенвифар, вытирая глаза и стараясь сдержать всхлипы, — день, когда дух Божий снизошел на людей. Неужто ты пойдешь к обедне и к причастию с таким грехом на душе?
— Думаю… думаю, мне не следует так поступать, — произнес Артур. Голос его дрогнул. — Если ты и вправду в это веришь, моя Гвен, я не откажу тебе в этой просьбе. Я покаюсь — насколько я могу раскаяться в том, что не считаю грехом — и выполню епитимью, которую наложит на меня епископ.
Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась вымученной.
— И ради тебя, любовь моя, я надеюсь, что ты не ошибаешься насчет воли Божьей.
Гвенвифар обняла мужа и расплакалась от благодарности, но на миг ее пронзил сокрушительный страх и сомнение. Ей вспомнилось, как тогда, в доме Мелеагранта она вдруг поняла, что никакие молитвы не спасут ее. Бог не вознаградил ее за добродетель. И потом, когда Ланселет пришел к ней на помощь, не она ли поклялась в душе своей, что никогда больше не станет ни скрывать своей любви, ни каяться в ней — ибо раз Бог не вознаградил ее за добродетель, то, значит, он и не станет карать ее за прегрешения? Бога не волнуют людские дела…
Но Бог все-таки покарал ее. Бог отнял у нее Ланселета и отдал его Элейне — и получилось, что она лишь понапрасну подвергла свою душу опасности… Она покаялась и исполнила епитимью, но Бог так и не избавил ее от кары. И вот теперь она узнала, что в том, быть может, и вовсе не было ее вины — она всего лишь разделяет груз Артурова греха, который он совершил вместе со своей сестрой. Но если они оба освободятся от греха, если Артур смиренно покается и искупит свой великий грех, тогда Бог, конечно же, простит и его…
Артур поцеловал жену в макушку и погладил по голове. Потом он отошел, и Гвенвифар вдруг стало холодно и одиноко без его объятий, словно она не находилась под защитой крепких стен, а стояла среди вересковой пустоши, и ее переполнили растерянность и ужас. Она потянулась к мужу, чтоб снова обнять его, но Артур тяжело опустился в кресло и остался там сидеть — изможденный, измученный, отделенный от нее тысячей лиг.
В конце концов он поднял голову и со вздохом, исторгнутым из самых глубин его души, произнес:
— Пошлите за отцом Патрицием…
Покинув Артура и Гвенвифар в их покоях, Моргейна схватила плащ и выскочила под открытое небо, не обращая внимания на дождь. Она поднялась на стену замка и принялась расхаживать там в одиночестве; вокруг Камелота пестрели шатры соратников Артура и его подданных, подвластных ему королей и гостей, и даже сейчас, во время дождя, над шатрами весело реяли вымпела и знамена. Но небо было серым, и тяжелые тучи едва не задевали вершину холма; безостановочно расхаживая по стене, Моргейна подумала, что Святой Дух мог бы выбрать день получше, чтобы снизойти на людей — и особенно на Артура.
О, да! Теперь Гвенвифар от него не отступится, пока он не предаст себя в руки священников. А как же клятва, которую он дал Авалону?
