Туманы Авалона полностью

Однако же, если Гвидиону суждено взойти когда-нибудь на престол своего отца, если именно это замыслил Мерлин… "Никому не дано уйти от своей судьбы. Никому — ни мужчине, ни женщине", — безрадостно подумала Моргейна. Талиесин, знаток музыки и древних историй, рассказал ей когда-то повествование древних греков — они обитали на юге, в Святой земле или где-то неподалеку от тех мест, — о человеке, на котором с самого рождения лежало проклятие: предсказали, что он убьет своего отца и женится на матери. Родители прислушались к проклятию и выбросили ребенка из дома, чтоб он умер; но чужие люди подобрали его и вырастили, и однажды, встретившись с родным отцом и не узнав его, юноша поссорился с ним, убил его и женился на его вдове; и так те самые меры, что были приняты для предотвращения проклятия, привели к его исполнению — если бы юноша вырос в отцовском доме, он не сделал бы того, что совершил по неведению…

Они с Артуром тоже совершили то, что совершили, по неведению, и все же женщина-фэйри прокляла их сына. «Избавься от ребенка или убей его сразу же, как только он выйдет из твоего чрева; на что нужен Король-Олень, когда вырастает молодой олень?» И Моргейне почудилось, что мир вокруг сделался серым и странным, словно она брела сквозь туманы Авалона, а сознание ее заполнил странный гул.

В воздухе повис ужасающий грохот и дребезг — у Моргейны даже заложило уши… Нет, это просто церковные колокола зазвонили к обедне. Она слыхала, что фэйри тоже не выносят звона церковных колоколов и что именно поэтому они уходят подальше от людей, в холмы и пещеры… Моргейне показалось, что она не может, просто не может пойти и тихо высидеть обедню, вежливо слушая священника — ведь придворной даме королевы полагалось подавать пример всем прочим. Она задохнется среди этих стен; бормотание священника и запах ладана сведут ее с ума. Лучше уж остаться здесь, под чистым дождем. С этой мыслью Моргейна натянула на голову капюшон; ленты в ее волосах промокли и наверняка испортились. Моргейна попыталась развязать ленты, но безуспешно. На пальцах остались красные пятна. Такая дорогая ткань и так скверно выкрашена…

Но дождь слегка утих, и меж шатров замелькали люди.

— Сегодня турнира не будет, — раздался за спиной у Моргейны чей-то голос, — а то я попросил бы у тебя одну из этих лент, леди Моргейна, и пошел бы с нею в сражение, как со знаменем чести.

Моргейна моргнула, пытаясь взять себя в руки. Молодой мужчина, стройный, темноволосый и темноглазый; лицо его показалось Моргейне знакомым, но она никак не могла вспомнить…

— Ты не помнишь меня, госпожа? — укоризненно спросил мужчина. — А мне рассказывали, что ты поставила на кон ленту, ручаясь за мою победу на турнире, проходившем два года назад — или уже три?

Теперь Моргейна вспомнила его; это был сын Уриенса, короля Северного Уэльса. Акколон — вот как его звали; и она побилась об заклад с одной из дам королевы, заявлявшей, что никто не сумеет выстоять в схватке против Ланселета… Она так и не узнала, кто же победил в том споре. Это была та самая Пятидесятница, когда погибла Вивиана.

— Воистину, я помню тебя, сэр Акколон, но тот праздник

Пятидесятницы, как ты знаешь, завершился жестоким убийством, и убита была моя приемная мать…

Лицо рыцаря сразу же приобрело сокрушенное выражение.

— Тогда я должен просить у тебя прощения за то, что напомнил тебе о столь печальном событии. Но думаю, прежде, чем мы разъедемся снова, тут состоится достаточно турниров и учебных боев — мой лорд Артур желает знать, достаточно ли искусны его легионы и по-прежнему ли они способны защитить всех нас.

— Вряд ли это понадобится, — сказала Моргейна, — даже дикие норманны — и те куда-то делись. Ты скучаешь по временам сражений и славы?

Акколон улыбнулся, и Моргейна невольно подумала, что у него хорошая улыбка.

— Я сражался при горе Бадон, — сказал он. — Это была моя первая битва — и, похоже, она же будет и последней. Думаю, мне больше по душе учебные бои и турниры. Если придется, я буду сражаться, но мне куда приятнее биться ради славы с друзьями, не желающими меня убить, на глазах у прекрасных дам. В настоящем бою, леди, некогда восхищаться чьей-то доблестью, да и доблести там маловато, что бы люди ни твердили об отваге…

Разговаривая на ходу, они приблизились к церкви, и теперь звон колоколов почти заглушал его голос — приятный, напевный голос. Интересно, не играет ли он на арфе? Звон колоколов заставил Моргейну резко отвернуться.

— Ты не пойдешь к праздничной обедне, леди Моргейна?

Моргейна улыбнулась и взглянула на запястья Акколона, обвитые змеями. Мимолетным движением она коснулась одной из змей.

— А ты?

— Не знаю. Я думал пойти, чтобы посмотреть на своих друзей, — сказал Акколон, улыбаясь, — но теперь, когда я могу поговорить с дамой…

— Ты не боишься за свою душу? — с иронией поинтересовалась Моргейна.