Туманы Авалона полностью

«Священник непременно сказал бы, что такова расплата за грех. Уж этого-то я вдоволь наслушалась от замкового капеллана Игрейны, прежде чем меня отослали на Авалон. Неужто в сердце своем я — более христианка, нежели сама думаю?» И вновь Моргейне померещилось, что сердце ее того и гляди разобьется, ибо любовь обернулась для нее крушением и гибелью.

На Авалоне такого никогда не случилось бы: те, кто приходят к Богине вот так, никогда не отвергли бы ее власти… Моргейна расхаживала взад и вперед, в жилах ее бушевало неутолимое пламя; молодая женщина знала — никто не поймет ее чувств, кроме разве жрицы Богини, такой же, как она сама. Вивиана, с тоской думала она, Вивиана все поняла бы, или Врана, или любая из нас. «Что же я делаю все эти долгие годы вдали от моей Богини?»

«Три дня спустя я испросила у Артура дозволения покинуть его двор и отправиться на Авалон; я сказала лишь, что соскучилась по Острову и по моей приемной матери Вивиане. За эти дни я ни разу не поговорила с Ланселетом, если не считать обмена пустыми любезностями в тех случаях, когда от встречи было не уклониться. И даже тогда я подмечала, что он не смеет смотреть мне в глаза, и во власти стыда и гнева обходила его стороной, лишь бы не сталкиваться с ним лицом к лицу.

И вот я взяла коня и поскакала на восток через холмы; и в течение многих лет не возвращалась более в Каэрлеон, и не ведала, что происходит при Артуровом дворе… но эту историю лучше отложить на потом».

Следующим летом к Британским берегам стекались саксонские полчища; и Артур и его люди весь год собирались с силами, готовясь к неизбежному сражению. Артур повел свое воинство в битву и отбросил саксов прочь, однако решающей победы, как надеялся, не одержал; враги и впрямь понесли серьезный урон, от которого не оправятся в течение года; но у Артура недостало людей и коней для того, чтобы разгромить неприятеля раз и навсегда, как он рассчитывал. В сражении короля ранили, и не то чтобы серьезно, однако рана загноилась и воспалилась, и на протяжении почти всей осени Артур был прикован к постели. Повалил первый снег, когда он наконец сумел пройтись по двору, опираясь на палку; а шрам Артуру предстояло унести с собою в могилу.

— В седло я смогу сесть никак не раньше весны, — мрачно пожаловался он Гвенвифар. Королева стояла у самой стены, кутаясь в синий плащ.

— А чего доброго, и позже, дорогой мой лорд, если застудишь рану, не залечив ее толком, — заметил Ланселет. — Ступай в замок, прошу тебя: глянь-ка, плащ Гвенвифар снегом припорошило.

— А заодно и твою бороду, Ланс, — или это седина пробивается? — поддразнил Артур, и Ланселет рассмеялся.

— Думаю, и то, и другое справедливо; здесь, мой король, у тебя передо мною преимущество: твоя борода столь светла, что седины в ней и не заметишь. Ну же, обопрись на мою руку.

Артур отмахнулся было, но тут вступилась королева:

— Нет, Артур, возьми его под руку; вот упадешь — и все труды лекарей пойдут насмарку… а камень скользкий, снег-то под ногами тает.

Вздохнув, Артур оперся о плечо друга.

— Вот теперь и я вкусил, каково это — состариться. — Подошла Гвенвифар, взяла его под вторую руку, и король рассмеялся: — А что, будешь ли ты так же любить меня и поддерживать, когда в бороде и волосах у меня и впрямь пробьется седина и стану я опираться на палку, точно мерлин?

— И даже когда тебе стукнет девяносто, лорд мой, — со смехом поддержал его Ланселет. — Вот так и вижу, словно наяву: Гвенвифар ведет тебя за одну руку, я — за другую, и так ковыляем мы, едва волоча ноги, к твоему трону — к тому времени нам всем будет под девяносто или около того! — Конюший вдруг посерьезнел. — Беспокоюсь я за Талиесина, лорд мой, он совсем одряхлел, и зрение его подводит. Не следует ли ему возвратиться на Авалон и провести там последние годы в покое и мире?

— Конечно же, следует, — отозвался Артур, — да только он говорит, что не бросит меня одного, на советников в лице одних лишь священников…